Саша Шу – Я – гейша (страница 11)
– Ну хорошо, листай дальше, скорее, – в шёпоте Каримы нарастает возбуждение, и она уже вырывает у меня из рук тонкие страницы.
Вот девочка стоит в одних трусиках и маечке и неприветливо смотрит перед собой прямо в камеру, и даже нам с Каримой видно, что она ужасно худая. Острые ключицы, тонкие птичьи косточки, выступающие коленки, как у неокрепшего новорождённого жеребёнка. Вот новое фото, на год старше: такое же, как и у нас, платье, наверняка серое, хотя точно нельзя сказать по чёрно-белому фото. Ещё одно, новый табель, отличные оценки, и ещё мелькает один год. И с каждым разом девочка растёт и расцветает у нас буквально на глазах, как в убыстренной съёмке.
Вот постепенно её пугающая худоба исчезает, уступает место изяществу. С каждым годом её формы округляются, и нежная плоть нарастает именно в тех местах, где нужно. Вот уже унылое школьное платье обтягивает заметно выступающую грудь, и из-под юбки выглядывают стройные прямые ножки в белых гольфиках. Теперь на устах Юны играет победная полуулыбка, словно она наконец-то осознала своё превосходство, вышла победительницей. Или приобрела какие-то секретные знания? Под фото надпись –
– Ей здесь уже восемнадцать. Значит, она провела в пансионе мадам Гэллы восемь лет… – уже мгновенно сложила я в уме все цифры.
– А где девочки? – вдруг вспоминает про наш отряд Карима, и я вдруг понимаю, что они не зашли вслед за нами!
– Наверное, испугались, ждут снаружи, – нетерпеливо отвечаю я, уже перелистывая страницу, мне совсем не хочется сейчас ни на что отвлекаться.
Времени не так уж и много, а перед нами – ещё целое трюмо с секретными материалами.
Тем более мне кажется, что я слышу, как они перешёптываются и тихо хихикают за дверью. Вот ссыкунишки!
И тут мои пальцы замирают в полёте, когда на следующей странице я уже вижу ту же самую девушку, но только абсолютно голую!
– Ой, – прикрывает рот ладонью Карима, чтобы не рассмеяться. – Зачем это здесь?
Я не знаю. Но на этот раз не пожалели цветной плёнки. Яркие густые брови и раскосые глаза, девушка стоит, положив одну руку на округлое гладкое, без малейшего изъяна, бедро, и её пастельные большие груди даже не провисают под силой тяжести, как две идеальные атласные подушечки с алыми кисточками чуть заострённых сосков. Вторую руку она спрятала за спину, словно выставляя напоказ аккуратный холмик лобка, укрытый шёлковой чёрной шкуркой волос.
– Почему её фоткали голой? – спрашивает меня Карима, словно я знаю всё.
– Может быть, им нужно было знать, как она будет выглядеть без одежды? Может быть для того, чтобы сшить ей правильный костюм супергероя? У всех супергероев есть специальные костюмы, – выдаю я самую правдоподобную на мой взгляд версию. – Они же должны видеть, как он на ней сядет, – неуверенно объясняю я, уже переворачивая страницу, где та же девушка стоит перед фотографом уже вполоборота, демонстрируя идеальную налитую попку, а вдоль её гладкой спины струятся аккуратно уложенные локоны.
– Ладно, что там дальше? – в нетерпении вырывает Карима из моих рук папку. – Кем она стала, что там про её суперспособности? – но мы видим лишь бесконечные таблицы по годам и датам с какими-то цифрами и ничего не значащими для нас подписями.
– Может быть, они здесь как-то зашифрованы? – неуверенно предлагаю я очередную версию. – Думаешь, про такие вещи стали бы писать вот так открыто? А вдруг папку кто-то выкрадет? Вот они и засекретили данные.
– А что здесь? – выдёргивает уже новую папку и бухает передо мной на стол подруга, и мы читаем новое имя –
Сейчас с титульной страницы на нас смотрит яркое личико с оливковой блестящей кожей, чёрными, как кротовья шкурка, волосами и ярко-зелёными глазами, словно хрусталики в них заменили настоящими изумрудами.
И мой мозг уже находит логические связи.
– На второй странице всегда пишут рост, вес, и день, когда девочка поступила в пансион. И это опять ноябрь, – тычу я кончиком пальца в ярко отпечатанные на принтере буквы. – И этой девочке, как и прошлой, десять лет, как и нам, когда она очутилась здесь, – во мне просыпается азарт юного детектива.
– Сейчас две тысячи седьмой, значит этой Ясмине должно быть восемнадцать, – подхватывает Карима. Давай посмотрим дальше! – чуть ли не вырывает она у меня из рук папку, и вот мы снова видим, как хорошеет и взрослеет маленькая Гульназ буквально у нас на глазах.
Пока не натыкаемся на фото две тысячи третьего года, где она вдруг резко раздалась в боках. Словно это один и тот же человек, но с абсолютно разными телами.
– Разве это она? – растерянно смотрит на фото Карима, когда мы листаем дальше, и видим, как в пятнадцать лет просто пухленькая до этого девочка внезапно становится уже безобразно толстой, и только тонкое прелестное лицо смотрит в камеру, пока грузное огромное тело растекается по кадру отвратительными рыхлыми складками.
– Но что с ней стало? – листаю я дальше, и вижу, как безобразно меняется когда-то такая красивая гармоничная фигура. – Может быть, это какая-то болезнь? Или она мутант? – перебираю я разные версии в своей ещё детской головке. – Разве можно так сильно разжиреть ни с того ни с сего? – смотрю я на Кариму, как будто она сейчас мне скажет правду.
– Я поняла, – расширяются в ужасе глаза подруги. – Это же та самая взрослая девушка-жируха за соседним столом в столовой! Ты разве не помнишь её?! Это она! – вцепляется она в мою руку своей тонкой куриной лапкой.
– Но разве суперагенты бывают такими толстыми? – у меня нет ответа. – Наверное, им нужны разные девочки… – неуверенно продолжаю я. – А может быть, у неё есть какие-то сверхспособности… – и я уже переворачиваю файл, и наши взгляды утыкаются в обнажённое фото нынешнего года.
Мы еще не изучали на уроках искусства Тициана и Рубенса, но то, что мы видим сейчас – отвратительно. Здесь нет ни эстетики, ни красоты, ни чувственности великих живописцев. Только больное, покрытое жировыми буграми тело, всё теряющееся в надутых валиках свиных складок, и венчает эту груду человеческого сала всё то же прелестное незабываемое лицо с широко распахнутыми изумрудами глаз.
Исполинские тяжёлые груди лежат туго набитыми мешками на раздутом до безобразно огромного состояния животе, и даже на когда-то стройных ровных ножках, которые я видела на её фото всего лишь каких-то пять страниц назад, сейчас гофрированными складками собираются толстые комки жира. Это страшная пародия на человеческое тело. Насмешка безумного профессора, и я одёргиваю испуганный взгляд от этого неимоверно уродливого портрета, словно от заразы, способной поразить душу.
Совсем не это я ожидала увидеть здесь. Словно мы открыли яркую детскую книжку с глянцевыми сказочными картинками, но очутились в жуткой кунсткамере с мерзкими уродцами в формалине. Но наверняка это зачем-то нужно. Я поразмыслю позже и обязательно найду объяснение этому всему.
Я так погрузилась в эти склизкие впечатления, что не сразу слышу, как ключ во второй двери кабинета проворачивается в замке. Во мне мгновенно срабатывают отточенные за годы жизни в деревне рефлексы. Я выключаю лампу и уже несусь на бесшумных ногах вслед за Каримой, которая тонкой стрелой вылетает в коридор, и я готова последовать за ней, но дверь перед моим носом захлопывается, и я слышу тихий злорадный смех Софи в коридоре.
Мне хочется долбить её и кричать, царапать ногтями стену, вгрызаться острыми зубками в нежную розовую щёку мелкой дряни, но инстинкт самосохранения мне подсказывает, что у меня нет на это времени, и я судорожно оглядываюсь по сторонам в тёмной комнате в поисках убежища. Я как кошка, которая всегда найдёт для себя коробку, ныряю в мгновение ока в какую-то плетёную корзину у вешалки, где, видимо, обычно хранятся шарфы, шапки и зонты.
И в следующую секунду свет в кабинете загорается, и в неё входит Гэлла с какой-то девушкой. Мне кажется, я разучилась дышать, и только сквозь крошечную щёлку между ивовыми прутьями сверкают мои ярко-синие глаза.
Мы редко сталкиваемся с нашей директрисой, но именно её мы боимся больше всего. Не нашей нянечки, не учителей и обслуги, а этой вечно вытянутой как струна женщины. Словно невидимая ледяная рука безнадёжно крепко обхватывает твоё горло, сдавливает его жёсткими пальцами, когда Гэлла только открывает свой рот, чтобы что-то сказать нам. И это не страх вылететь из привилегированного пансиона, а нечто другое. Как-будто она читает твои мысли, видит насквозь, на просвет, всё твоё нутро, где от неё невозможно утаить ни одного самого крошечного преступного желания.
И вот теперь этот холодный монстр выстукивает своими высоченными каблуками по паркетному полу, и рядом с ней послушно семенит одна из взрослых девочек, которых я видела раньше в столовой и в библиотеке.
– Садись, Ева, – безжизненным металлическим голосом произносит Гэлла Борисовна, указывая на кресло перед своим столом.
Я замираю от ужаса, ожидая, что она сейчас увидит разворошенный шкаф с папками, но та лишь обходит столешницу вокруг и усаживается на свой трон. Девушка замерла на самом краешке с прямой спиной, и я вижу, как на её побледневшем лице алыми пятнами выделяются скулы и сочный глянцевый рот. Она машинально теребит ремешок на своём запястье, и нежный изумруд перекатывается между тонких пальчиков.