Саша Шу – Я – гейша (страница 10)
Теперь мы не простые девочки, а команда ловких и умелых спецагентов на тайном задании. Утром всё проходит как по нотам: мы знаем, что ровно в семь тридцать за нами придёт Крыса-Валентина, и пока она проверяет наши аккуратно застланные постельки, Софи укладывается в ванной комнате на спину, предварительно откусив от своего мыльного бруска с ароматом земляники, и Маниджа, войдя в уборную, тотчас вылетает оттуда с выпученными от страха глазами:
– Софи умирает! – кричит она на всю нашу спальню, и лицо Валентины Сергеевны мгновенно белеет, как гипсовая маска, и через секунду она срывается с места.
Склоняется над безжизненным тельцем, растерянная, разбитая и разорванная на клочки, словно она – само воплощение страха. Замирает в нерешительности над маленькой тряпичной куколкой с разметавшимися по коралловой плитке золотыми волосами, в пижаме и струйкой пены, пузырящейся из полуоткрытого малинового ротика.
Я вижу, я чувствую, как Крыса боится. Ужас растекается по её лицу, телу, сковывает руки, но она всё-таки находит в себе силы, чтобы дотронуться до края пижамы девочки, подёргать за подол, позвать:
– Софи? Ты слышишь меня? – даже сейчас наша нянечка боится прикоснуться голыми пальцами до священного бесценного тела.
Мы как стайка маленьких зверёнышей обступаем глупую человеческую самку, и я вижу, как ловкие бронзовые пальчики уже проскальзывают в коричневые складки уродливого форменного платья, вытягивая заветный золотой ключик.
– Софи? Софи… – осипшим голосом кудахчет серая мокрая курица, и я вдруг понимаю, что не мы, а она – в нашей полной власти.
Это от нашего благополучия и здоровья зависит вся её жалкая неприметная жизнь. Я не могу ещё чётко сформулировать эту мыль в своей детской голове, это знание, но я чувствую это своим спинным мозгом. Как опасность, как голод. Как жажду обладания и власти.
Теперь я с тайным высокомерием наблюдаю за этим скомканным куском женской плоти, трясущимися губами бормочущим:
– Софи, очнись… Ты жива? – а та продолжает талантливо изображать бездыханное тело, и я вдруг про себя удивляюсь, почему же эта идиотка не позовёт на помощь врача?
У нас же есть медсестра, как в любой школе! Или Ивана Ивановича?
К чести Софи стоит признать, что она ведёт свою игру до конца: не улыбнётся, не шелохнётся, но вот она вдруг начинает трепетать своими густыми длинными ресницами, как маленькая ожившая русалочка, и теперь лицо Валентины Сергеевны наконец-то идёт спасительными красными пятнами.
– Мне кажется, я поскользнулась на полу и упала, – распахивая веки тихо и печально произносит своим голоском сирены Софи. – Простите меня, – с грустным укором смотрит на нашу нянечку. – Я не хотела никого напугать…
– Всё нормально, ты в порядке? Нигде ничего не болит? – тревога всё ещё колышется в горле Крысы, сжимает его, уже понемногу отпуская.
– Да, я думаю, всё хорошо, – усаживается Софи на пол, вытирая рукавом мыльную пену со щеки. – Просто немного ушиблась. Да я столько раз падала в своей жизни, подумаешь, – пожимает невинным атласным плечиком, уже с лёгкостью поднимаясь на ноги.
– Ну хорошо, хорошо… – примирительно выдыхает Валентина Сергеевна. – Давайте никому не будем рассказывать об этом случае, хорошо? – озирается она на нашу стаю, и мы снисходительно молча киваем в ответ. – А то вы все будете наказаны, хорошо? – неуверенно добавляет она, но теперь мы точно чуем её слабость.
Мы знаем, что она ни одной живой душе не расскажет и уж тем более не станет нас за это наказывать. Её страх отныне принадлежит нам.
Теперь нас пятерых связывает общая тайна, и мы многозначительно переглядываемся между собой на уроках. Мы решаем не тянуть с нашей операцией по взлому кабинета Гэллы Борисовны, и пока Крыса не связала воедино в своей тупой башке все события с исчезновением ключа из её кармана, которое она уже наверняка обнаружила, тем же вечером мы решаем действовать. Мы все лежим, как вытянутые стройные солдатики на своих кроватках, прислушиваясь к окружающему миру, который медленно и неповоротливо погружается в сон. Как серое морское чудовище на дно Мариинской впадины.
Огромный старинный замок шепчет, стонет, скрипит паркетными полами в коридорах и рыдает всхлипами ветра в закрытых не до конца створках окон. Мы ждём, когда все звуки сольются в мутное угасающее бормотание, и только тогда мы все поднимаемся со своих постелек.
Нежный перламутровый камушек блестит на шоколадном запястье, пока Руни ловко и бесшумно проворачивает ключ в замке. Мы стоим в своих ночнушках, сгрудившись вокруг, и вот дверь медленно ползёт в сторону, и наша стайка застывает в нерешительности на пороге.
– Нас накажут, – вдруг идёт на попятную Маниджа. – Я не хочу, чтобы меня выгнали, не хочу снова… – но вовремя замолкает, и мне остаётся только догадываться, из каких мрачных трущоб она попала сюда.
– Мы идём или все вместе или никто, – вдруг зло шепчет на неё Карима.
– Один за всех, и все за одного, – вспоминаю я «Трёх мушкетеров». – Если мы хотим быть спецагентами, то мы должны быть смелыми. За это нас сюда и взяли, – уговариваю я подругу.
– Что тут такого? Чего вы ссыте? Ну максимум отшлёпают, – вдруг выходит вперёд Софи и ныряет в чернильный провал двери. – Ну что, вас долго ещё ждать? – мы уже слышим её голос с другой стороны.
Словно она совершила некий переход, после которого нет пути назад. И мы впятером в первый раз покидаем нашу спальню одни. Без спроса и без надзора.
Коридоры освещены тусклым светом настенных светильников, и мы скользим вдоль подрагивающих и пульсирующих стен. Мы прожили здесь всего лишь несколько недель, но уже выучили извилистые тропы, ведущие в самое сердце нашего пансиона. Мы знаем, где находятся комнаты наших учителей, и мадмуазель Клэр обещала меня пригласить к себе как-нибудь в гости, как только получит разрешение от Гэллы Борисовны.
Мы так долго выжидали, что сейчас даже самые полуночники уже посапывают за глухо запертыми дверями своих спален. На часах в нашей комнате было два часа ночи. Время кошмаров и самых жутких привидений, но наш смелый отряд в хлопковых пижамках бесстрашно движется к своей цели.
Вот мы на месте, стоим перед той самой заветной дверью с латунной тускло мерцающей табличкой с выгравированным на нём именем
Я неуверенно нажимаю на ручку, и дверь неожиданно поддаётся. Как она вообще оказалась незаперта?
– Долго стоять будете? Не тяните время, – с насмешкой подбадривает нас всех Софи, и мы с Каримой первыми заходим в кабинет, окунаемся двумя худенькими прозрачными д
Здесь совсем темно, и мы замираем, чтобы дать глазам привыкнуть, пока очертания мебели и предметов не начинают проступать на холсте уснувшей комнаты. Я чувствую, как тонкие холодные пальцы подруги вцепляются в мои, я беру её за руку, и мы наощупь продвигаемся глубже, к заветному пузатому трюмо, набитому тайнами и ответами на все наши вопросы. Я подхожу к нему и провожу подушечками пальцев по его драгоценным узорам, так поразившим меня в первый раз. И в этот раз его пухлое нутро поддаётся, открывается нам навстречу, и я вижу заветные серые папки, выстроившиеся рядком.
На кожаных корешках белеют этикетки с именами. Беру и вытягиваю машинально первую попавшуюся –
С титульной страницы на нас смотрит юное прекрасное лицо. Правда, фото нечёткое и чёрно-белое, словно из другой эпохи, но всё равно на нём отлично можно разглядеть аристократическую утончённость линий ещё пока нераспустившейся во всю силу красоты. Огромные распахнутые раскосые глаза, тонкий нос и чуть полные губы. Такое лицо – эталон, собирательный образ для всех поэтов и живописцев. Лёгкий узнаваемый образ. Такой узнаваемый, что я уверена, что мне это лицо знакомо, что я видела его уже где-то раньше.
Мы уже успели за эти дни пройти на уроках культурологии Микеланджело и Боттичелли, и теперь мне кажется, что эта девочка со старой пожелтевшей фотографии напоминает мне одну из прекрасных Венер эпохи Возрождения. Под портретом напечатано полустёршимися от времени чернилами
– Посмотри. Это, наверное, кто-то из прежних учениц. Её личное дело.
– Ты думаешь, это такой старый пансион? – неуверенно бормочет мне на ухо подруга.
– Ну конечно, ты только подумай, этому замку лет двести, если не триста, – горячо убеждаю я её.
– Листай дальше, – нетерпеливые пальцы уже переворачивают страницу, где едва проступают полустёршиеся от времени буквы:
– Смотри, это какая-то девочка с суперспособностями. Это же цифра «один»? Первая категория? Интересно, какая… – листаю я дальше, где вклеен табель с оценками. – Все пятёрки…
– Может быть, она стала первой женщиной-космонавтом? Глянь, эту девочку тоже звали Валентиной! – лицо Каримы озаряется догадкой, и я только фыркаю в ответ:
– Все знают, что первая женщина-космонавт – это Валентина Терешкова! Она что, по-твоему, в один годик, что ли, полетела в космос? Ты же видишь, год рождения шестьдесят второй… А Терешкова полетела в шестьдесят третьем, – в голове всплывают заученные с первого класса факты.