Саша Игин – Смерть приходит за канцелярскими скрепками. Бюджетная трагедия с канцелярским привкусом (страница 2)
— Это вы про меня?
— Карты не ошибаются, — серьёзно сказал Козлов. — Но они не уточняют, хороший это вход или плохой.
Синичкина уткнулась в ведомость. Меркулова пила кофе. Скородумов перебирал бумаги с таким видом, будто искал завещание.
Ветров закрыл папку, сунул её под мышку и спросил:
— Покажете розетку, Денис? И заодно — кабинет, где умер Фомичев.
Стажёр радостно кивнул. Синичкина так и не подняла головы.
Но её ручка — та самая «Союз» — дрогнула на миллиметр.
Глава 2. Три смерти и коробка скрепок № 04-23
Кабинет, где умер Фомичев, оказался туалетом на втором этаже.
— Именно здесь, — с гордостью экскурсовода произнёс Козлов, открывая дверь. — В кабинке третьей. Завалился лицом вниз. Пришёл утром, закрылся, и через десять минут медсестра из соседнего отдела услышала хрип.
— Что было причиной?
— Инсульт, — Козлов пожал плечами. — Сказали — инсульт. Но если честно, Игорь Алексеевич, у нас тут все инсульт перенесли. Я за полгода научился определять — у кого левая сторона не работает, у кого правая. Вы, например, левой рукой чашку берёте. Значит, у вас удар был слева, затронул правое полушарие, речь не пострадала, а координация... — он запнулся. — Ну, вы просто так не ходите. Вы как будто каждым шагом доказываете, что живы.
Ветров не ответил. Он осмотрел туалет. Кафель советский, розовый, с трещинами. Пол мыли, но плохо — в углу кабинки осталась коричневатая лужица, похожая на застарелый чай. Или — не чай.
Он присел на корточки, что далось ему с трудом (правое колено не сгибалось до конца), и заглянул под раковину.
Ничего. Только старый шланг и дохлый таракан.
Но потом — уже выходя — он заметил. На керамическом бортике, с внутренней стороны, прилип кусочек мыла. Маленький, серовато-жёлтый, почти растворившийся. Ветров отскрёб его ногтем, понюхал.
Глицерин. Хозяйственное мыло.
Он сунул кусочек в носовой платок и спрятал в карман.
— Козлов, кто у вас уборщица?
— Тётя Паша. Бывший технарь. Пьёт с утра «беленькую», но работу знает. Ей ключи от подсобки давали — и Меркулова, и Синичкина. У всех дубликаты.
— А кому ещё?
— Никому. У нас тут одна связка на весь этаж. И она — у Зинаиды Петровны. Потому что Меркулова свою потеряла в прошлом году, но до сих пор не призналась. Ходит, открывает дверь ногой.
Ветров кивнул. Записал в блокнот: «Синичкина — ключи, мыло, свободный доступ».
Часом позже он сидел в комнате для совещаний и листал личные дела.
Фомичев Олег Владиславович, 48 лет. Ведущий специалист. Причина смерти — острое нарушение мозгового кровообращения. Акт несчастного случая — на одной странице, подписан Меркуловой и главврачом городской больницы. Приложение: коробка из-под скрепок № 04-23, синяя, бракованный замок. Выдана за три дня до смерти.
Зуева Лариса Сергеевна, 53 года. Главный бухгалтер отдела (на полставки). Выбыла в связи с инвалидностью — перелом позвоночника при падении стеллажа в архиве. Стеллаж, как указано в акте, рухнул «вследствие естественного износа креплений». Коробка № 04-23 — выдана за три дня до падения. В графе «Состояние скрепок» запись: «Не использовались, утеряны при разрушении стеллажа».
Кашин Андрей Витальевич, 37 лет. Младший консультант. Смерть от анафилактического шока — аллергия на укус насекомого. В акте: «В кабинете обнаружен шершень». Коробка № 04-23 — выдана 21 апреля. Последняя запись в журнале расхода: *«Синичкина З.П. — Остаток коробки №04-23: 0 шт. Списано по акту биологического заражения»*.
Ветров положил папку и потёр переносицу.
Одна коробка на троих. Синяя, с бракованным замком. Она переходила от Фомичева к Зуевой, от Зуевой к Кашину. И каждый раз — за три дня до смерти.
— Бред, — сказал он вслух. — Скрепки не убивают.
— А вы уверены? — голос Скородумова раздался прямо над ухом.
Ветров вздрогнул. Валерий Викторович стоял в дверях, зажав в руках очередную жалобу.
— Фомичев был мудаком, — объявил Скородумов. — Но скрепки он никому не отдавал. Я сам просил у него три штуки — временно, на подшивку. Он послал. Послал! Сказал: «У тебя, Валера, норматив ниже, ты не по рангу берёшь». И Зуева меня послала. И Кашин... — он невесело усмехнулся. — Кашин вообще смеялся. Сказал: «Ты, Валера, не на своём месте. Скрепи бумаги гвоздями, как наши зарплаты». Вот они и получили.
— Что получили?
— Смерть, — просто сказал Скородумов. — Или инвалидность. Закон бумеранга, Игорь Алексеевич. Только у нас бумеранги не возвращаются. У нас они падают на голову.
Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах дешёвого одеколона и безнадёги.
Ветров нашёл Козлова у единственной розетки. Тот заряжал телефон и одновременно читал какие-то распечатки.
— Денис, у тебя есть доступ к сейфу?
— Нет. У Синичкиной. И у Меркуловой, но Меркулова свой код забыла год назад, с тех пор просит Синичкину открывать.
— А кто выдаёт скрепки?
— Только Синичкина. И, знаете, я заметил одну странную вещь, — Козлов понизил голос. — Она единственная в отделе, кто не пользуется скрепками. Вообще. Никогда. Я полгода наблюдаю — она подшивает документы английскими булавками. Старыми, ржавыми. Сказала мне однажды: «Скрепка, Денис, это не предмет. Это ответственность».
— Что она имела в виду?
— Не знаю. Но после этого я сплю с фонариком. Мало ли.
Ветров записал вторую версию: «Убийца (или организатор) имеет доступ к сейфу, знает график выдачи и не использует скрепки сам. Синичкина. Меркулова — под вопросом».
Он не знал тогда, что вопрос решится самым дурацким способом — в разговоре с пьяной уборщицей, которая расскажет ему о мыле.
Глава 3. Туалетный вопрос: гигиена и глицерин
— Ты, главное, не думай, что я алкоголичка, — сказала тётя Паша, доставая из-под фартука пол-литровую бутылку «Столичной». — Я человек ритуала. Утром — сто грамм, чтобы руки не дрожали ключ вставлять. Вечером — сто грамм, чтобы совесть не дрожала ведро выносить.
Ветров сидел в её подсобке — комнатке полтора на полтора, заваленной вёдрами, тряпками и коробками из-под стирального порошка. Пахло хлоркой, перегаром и той особенной смесью безнадёжности, которая бывает только в подсобках бюджетных учреждений.
— Вы не ответили про мыло, — напомнил он.
— А что мыло? — тётя Паша плеснула себе в гранёный стакан, залпом выпила, крякнула. — Мыло — хозяйственное. Глицериновое. Такое только мне выдают по норме. А что?
— В туалете, где умер Фомичев, я нашёл кусочек такого мыла.
Тётя Паша замерла. Рука с бутылкой повисла в воздухе.
— Не могло там быть моего мыла.
— Почему?
— Потому что я мою этот туалет по средам и воскресеньям. Фомичев умер во вторник. Самый грязный день. С утра там ещё никто не убирал. Если бы мыло там было, я бы его ещё в среду увидела. Когда мыла.
— То есть его кто-то принёс?
— А кто ж его принёс? — тётя Паша налила вторую, снова выпила. — У меня ключ от подсобки — у меня, у Меркуловой и у Синичкиной. Меркулова мыло не трогает. Зинаида? Петровна? — она хрипло рассмеялась. — Она что, злая? Нет. Она правильная. Слишком правильная.
— Что значит — правильная?
— А то и значит. Она даже мыло мне один раз вернула, слышишь? Вернула! Потому что я по ошибке взяла не «Хозяйственное», а «Детское». Сказала: «Тётя Паша, на детское бюджета нет. Вам же вычтут из зарплаты». И вернула. Через два дня. Ящик открыла, а там — моё мыло лежит, в упаковке. Я говорю: «Зинаида Петровна, да кому нужно…» А она мне: «Учёт, тётя Паша. Каждая единица на счету».
Ветров нахмурился.
— А где Синичкина хранит ключ от сейфа?
— На шее. На такой капроновой ленте, от бейджа. Никогда не снимает. Даже в душ — она, говорят, с ним спит.
— С ключом?
— С ответственностью, — вздохнула тётя Паша. — Слушай, ревизор. Ты тут умный, я вижу. Но ты уедешь. А мы останемся. И если ты найдёшь то, что ищешь — кто здесь будет мыть полы? Меркулова? Скородумов со своими жалобами? Та ни одной тряпки не выжмет, потому что «не по рангу». Зинаиду посадишь — ящик с мылом некому будет открыть. И все. Конец. Система рухнет.
— Какая система?