Саша Игин – Смерть приходит за канцелярскими скрепками. Бюджетная трагедия с канцелярским привкусом (страница 1)

Саша Игин

Смерть приходит за канцелярскими скрепками. Бюджетная трагедия с канцелярским привкусом

Пролог. Акт списания — три пункта: без причин

Подвал администрации ЗАТО Североморск-24. Архивный стеллаж № 7. Три месяца до основных событий. Лампы дневного света мерцают с частотой пульса тяжелобольного. Пахнет мастикой для пола, пылью и чем-то сладковато-химическим — старыми картриджами для принтеров. Тишина нарушается только поскрипыванием шагов по линолеуму.

Голос у женщины такой, будто она зачитывает прогноз погоды на завтра: безжалостно ровный, с едва заметной северной шепелявостью. Она сидит за столом, который помнит ещё ЭВМ «Искра». Перед ней — толстый журнал в ледериновой обложке. Корешок потрёпан, как совесть чиновника после проверки.

Она перелистывает страницу. Чернила «Радуга» синие, но на свету отливают фиолетовым. Ручка — «Союз», советская, с металлическим пером.

Первая служебная записка подшита к акту списания № 14/02. Женщина читает вслух — не для кого-то, для порядка. Для голоса в пустоте.

Она делает паузу. Проводит пальцем по графе «Причина». Ничего не дописывает. Причина уже есть — несчастный случай.— «Фомичев О.В. — выбыл в связи с несчастным случаем. Скрепки канцелярские плоские, тип № 3, выданные ему 11.02 текущего года, возврату не подлежат ввиду намокания биологической жидкостью (кровь). Количество: одна коробка (100 шт.), остаток: 97 шт. Списать по акту 14/02-доп.»

Вторая запись. Журнал сам раскрывается на нужной странице.

Она зачеркивает слово «утерянных» и пишет сверху «уничтожены механически». Разница тонкая, но важная. Утерянное можно найти. Уничтоженное — нет.— «Зуева Л.С. — выбыла в связи с инвалидностью (1 группа, без права передвижения). Скрепки канцелярские, выданные 03.03, списаны по акту 22/03 как утерянные при падении стеллажа. Количество утерянных: 100 шт. Заявление о возмещении не подавала. Виновных нет.»

Третья запись. Самая свежая. Женщина задерживает дыхание ровно на секунду.

Она поднимает глаза. Смотрит на стеллаж № 7. Там, на верхней полке, стоят три коробки из-под скрепок. На первой — тёмное пятно, похожее на пролитый кофе, если не присматриваться. На второй — мятый угол, словно коробку придавило упавшей металлической полкой. На третьей — бирка с красной полосой: «БИООПАСНОСТЬ, НЕ ВСКРЫВАТЬ».— «Кашин А.В. — выбыл в связи со смертью (анафилактический шок). Скрепки, выданные 21.04, подлежат утилизации как биологически заражённые. Остаток: 100 шт. Утилизация методом сжигания в котельной № 2 разрешена главным врачом.»

— Три акта, — говорит женщина Богу, который, возможно, работает в областном минфине, но его ведомство ещё не прислало ревизора. — Три коробки. Три человека. И никто не спросил, куда делись те скрепки, которые они не успели использовать.

Она берёт ручку. Вносит три записи чернилами в журнал.

И тут — первый раз за четырнадцать лет — совершает ошибку.

В последней записи она ставит дату смерти Кашина: 23 апреля. Но Кашин умер двадцать первого. Об этом написано в медицинском заключении, которое лежит у неё в левом ящике стола, под стопкой бланков строгой отчётности.

Двадцать первое. А она пишет — двадцать третье.

Она замирает. Смотрит на цифры. Потом медленным, почти хирургическим движением зачёркивает «23» и пишет сверху «21». Исправление заверяет подписью: «Синичкина З.П., исправлено при сверке».

Журнал закрывается. Ключ поворачивается в замке.

Но исправление остаётся. Маленькое, аккуратное, как стежок хирургической нити.

Именно в эту чёртову двойку через три месяца въедет бывший опер УБЭПа Игорь Ветров, как клещ в тело спящего пса.

Никто не услышал, как женщина прошептала:

— Не могли же они оставить их просто так. Скрепки — государственные. А люди… сами уходят.

Глава 1. Ревизор с «Эриксоном»

Ветров вышел из поезда, который опоздал на четыре часа, потому что в районе Кандалакши рельсы перемёрзли, а потом оттаяли, а потом опять перемёрзли, потому что в марте на Севере все времена года уживаются в одной сутках.

Североморск-24 встретил его ветром, который не дул, а именно что нападал — со стороны угольного терминала, со стороны сопок, со стороны неба. Ветров сунул руки в карманы драпового пальто и подумал, что идиотом надо быть трижды, чтобы после инсульта тащиться в закрытый город с дефицитом бюджета 22 процента и одной работающей розеткой на этаж.

Но областной минфин сказал: «Поедешь». И он поехал. Потому что после того, как в сорок девять лет тебя скручивает удар, а в пятьдесят два тебе предлагают не пенсию по инвалидности, а должность ревизора в отделе межбюджетных трансфертов, ты уже не выбираешь. Ты берёшь телефон «Эриксон» с кнопками, кладёшь в чемодан три смены белья, фляжку с корвалолом и украденную когда-то из УБЭПа папку «Наблюдательные дела — особые».

В гостинице «Север» портье — женщина с лицом монтёра-высотника — выдала ему ключ от 407-го номера и предупредила:

— Клопы не кусаются. Они только греются. Если к утру будете чесаться — это нервы, не клопы.

— А если клопы? — спросил Ветров.

— Тогда вы счастливый человек, Игорь Алексеевич. Вам есть, кого ненавидеть.

Номер пах соляркой, а из окна открывался вид на угольный терминал, где какой-то экскаватор методично переваливал чёрную пыль из кучи в кучу, не меняя ни фактуры, ни смысла.

Символ его жизни. Перекладывание чёрного из чёрного в чёрное.

Утром он пришёл в администрацию.

Здание бывшего НИИ по исследованию свойств вечной мерзлоты стояло на въезде в город — серое, с узкими окнами и дверями, которые открывались рывком, потому что петли десять лет не смазывали. Внутри пахло так, будто здесь одновременно мыли пол мастикой, варили капусту и хоронили Ленина. Коридоры петляли, как кишечник стрессового больного. Таблички «Отдел субсидий» висели на трёх разных этажах, но нужный оказался в цоколе.

— Здравствуйте. Ветров Игорь Алексеевич, областной минфин.

Он показал удостоверение женщине за первым столом. Та была лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и взглядом, который сразу обозначал границы: сюда — можно, дальше — только после войны.

— Алла Павловна Меркулова, начальник отдела, — представилась она и тут же, без паузы, выдала: — У нас всё плохо. Если вы найдёте хищения — я подпишу любой акт. Даже на себя. Даже на мать родную. Просто дайте мне бумагу, что я не воровка.

Ветров моргнул.

— Обычно так не начинают.

— А у нас обычно ничего не начинается, — ответила Меркулова и подвинула к нему пластиковую чашку с кофе. Кофе растворимый, три в одном, пахнет химией и надеждой.

Из соседнего кабинета вынырнул мужчина. Маленький, быстрый, с телодвижениями загнанного хомяка. В руках — синяя папка, засаленная по краям.

— Валерий Викторович Скородумов, — представился он и сразу ткнул папкой Ветрова в грудь. — Вот. Жалоба. На систематическое унижение прав бюджетников. Второй экземпляр для вас, первый — в прокуратуру. Но я не надеюсь.

— Что за унижение? — спросил Ветров.

— Нам выдают «Ладушку» по праздникам! А в «Ладушке» сахарозаменитель! Вы представляете, Игорь Алексеевич? Человек, который оформляет субсидии малоимущим, ест сахарозаменитель! Это метафора!

Ветров взял папку, не открывая.

И тут он её увидел.

Женщина сидела в самом дальнем углу, за отдельным столом, который стоял аккурат под пожарным извещателем. Она не подняла головы, когда он вошёл. Не поздоровалась. Просто протянула руку — безмолвно, как автомат, выдающий чек — и положила на край стола тонкую папку.

Ветров взял. Открыл.

Ведомость остатков канцелярских скрепок. За три года. С разбивкой по месяцам, по типам, по номерам коробок. С приложением актов возврата, актов утери, актов досрочного износа.

— Инвентаризация обязательна для вновь прибывшего, — сказала женщина голосом, который показался Ветрову странно знакомым, хотя он был уверен, что слышит его впервые.

Она подняла лицо. Лет шестьдесят с хвостиком. Седая чёлка, заколотая невидимкой. Очки в роговой оправе, на цепочке. На груди — бейдж: «Синичкина Зинаида Петровна — учётчик ТМЦ».

— Спасибо, — сказал Ветров. — А где журнал несчастных случаев?

Тишина повисла такая, что стало слышно, как перегорает лампа в коридоре.

Меркулова кашлянула. Скородумов перестал дышать. Синичкина медленно вынула из стола толстую папку в чёрной обложке и подала её без единого слова.

Ветров открыл на последней странице.

Три записи.

«Фомичев — обстоятельства не установлены, виновных нет, списано по факту»

«Зуева — обстоятельства не установлены, виновных нет, списано по факту»

«Кашин — обстоятельства не установлены, виновных нет, списано по факту»

Он поднял глаза.

— А кто устанавливает обстоятельства, если виновных нет?

— Бог, — сказал стажёр Козлов, который только что вошёл с телефоном в руке и искал розетку. — Денис, стажёр. Игорь Алексеевич, тут розетка только одна, на этаже, я могу показать, если надо. У меня телефон сдох, а я Таро смотрю.

— Кого?

— Астропрогноз. Таро. Карты говорят — сегодня в нашу жизнь войдёт мужчина с буквой «И» в имени.

Ветров посмотрел на своё удостоверение. Там было написано «Игорь».