Саша Игин – Люди лунного цвета (страница 2)

— Опасные вы речи ведете, профессор, — тихо сказал великий князь. — С такими речами не в Академии сидеть, а в Соловках, при семинарии.

— Отчего же, Ваше Высочество? — Светловидов развел руками. — Я не призываю к бунту. Я призываю к состраданию. Наука нынче шагнула далеко. В Париже, в Вене уже созданы комиссии по изучению сего вопроса. Там поняли, что содомия — это не всегда грех. Иногда это крест. И носить его человеку приходится всю жизнь, прячась, боясь доноса, шантажа, а под конец — петли. Мы же, вместо того чтобы облегчить сей крест, вешаем на шею еще и гирю. А потом удивляемся: отчего это в полках столько самоубийств, отчего лучшие умы, тонкие ценители искусства, предпочитают пулю, а не позор?

— Вы защищаете их, — констатировал князь. Это был не вопрос. Это был приговор.

— Я защищаю право врача лечить, а не палача — наказывать. Я защищаю науку от мракобесия. И я защищаю Россию, Ваше Высочество, от глупости, — Светловидов говорил спокойно, но в кабинете стало душно, как в бане. — Потому что, карая этих людей, мы не искореняем порок. Мы выталкиваем их в бездну отчаяния, из которой они, объятые стыдом, идут либо в петлю, либо в крамолу. Революционеры, Ваше Высочество, очень любят вербовать тех, кого государство объявило изгоями. Отверженные — лучший материал для бомб.

Наступила тишина. Слышно было, как за стеной, в лаборатории, звенит в спиртовке пробирка — это ассистент Семенович, царствие ему небесное, ставил очередную реакцию Вассермана. Запах карболки стал невыносимым.

Великий князь медленно надел перчатку — одну, другую, застегнул мундир на все пуговицы, словно закрывая доспехи.

— Вы очень убедительны, Орест Валерьевич, — произнес он ледяным тоном. — Но вы забываете, что Россия стоит не на микроскопах. Она стоит на вере и на воинском уставе. И пока я жив, пока я отвечаю за гвардию, пока обер-прокурор Победоносцев держит руку на пульсе империи, — никакой науке не позволено обелять порок. Статья 995 была, есть и будет.

Он взял со стола свою треуголку, но на пороге задержался. И здесь, в этом полушаге, проявилась вся трагедия эпохи, когда личное сталкивалось с государственным.

— Знаете, профессор, — сказал великий князь уже не громко, а почти шепотом, глядя куда-то в угол, где на шкафу стоял скелет неизвестного бродяги, завещанного науке. — Я ведь стихи пишу. И есть у меня строчки… «Люблю в тебе я прошлое страданье и молодость погибшую мою». Так вот, порой мне кажется, что вся наша империя — это такая же Венера Милосская, как у вас на столе. Только ей, прости Господи, оторвали не руки, а душу. И вместо души — статья 995.

Дверь за великим князем закрылась мягко, бесшумно, как в хорошем анатомическом театре.

Светловидов постоял, глядя на микроскоп. Потом подошел к столу, взял тяжелый том Устава о наказаниях, раскрытый на злополучной статье, и, не торопясь, переложил его на нижнюю полку, под кипу старых журналов.

— Семенович! — крикнул он громко, давая волю накопившемуся раздражению. — Несите сюда историю болезни номер сорок один! И велите подать чаю покрепче. И коньяку, черт возьми, коньяку! Ибо, душа моя, не столько мужеложство Россию сгубит, сколько упрямство дураков, которые лезут в медицину с уставом, в душу — с жандармами, а в науку — с крестом, осеняя им то, что лечить надобно.

Он сел за стол, открыл толстую амбарную книгу в кожаной обложке и, окунув перо в чернильницу, вывел на новой странице:

«№41. Гвардии полковник (имярек, по высочайшему повелению — под грифом). Диагноз: гомосексуальная психопатия на фоне наследственной отягощенности. Прогноз: для организма — благоприятный при условии социальной адаптации; для карьеры — катастрофический, ибо статья 995 Уложения о наказаниях — она, сударь мой, не лечит, а калечит. Лечение: покой, отсутствие шантажа, морские купания и… тишина в кабинете обер-прокурора. Что же касаемо души… о душе, господа, пусть пекутся те, кому это положено по штату. А мое дело — мозг. И сердце, которое, увы, нередко разрывается от стыда, а не от инфаркта».

Перо скрипнуло в последний раз. За окном, над куполами Академии, занимался серый, петербургский, безнадежный рассвет. В кабинете снова воцарился тот самый аромат эпохи — запах карболки, парижского табака и тлеющей империи, которая вот-вот должна была запнуться о собственный Устав, пытаясь рассмотреть в микроскопе то, что предпочитала не замечать на плацу.

Конфликт был обозначен. Наука и милосердие встали по одну сторону баррикад, а закон и казенное благочестие — по другую. И где-то между ними, в лунном свете, мерцали тени людей, чья вина заключалась лишь в том, что природа, в приступе непонятного вдохновения, создала их не такими, как все.

Глава 2. Жареные факты: Дело о камер-юнкере

Осенний Петербург дышал в спину сыростью и инфлюэнцей. На Фонтанке, у Летнего сада, ветер гнал по черной воде обрывки афиш с итальянской оперой, словно сама Нева стремилась избавиться от этого легкомыслия. Профессор Орест Валерьевич Светловидов, запахнув шинель на бобровом меху, мерил шагами свой кабинет. Здесь, на Моховой, царил запах карболки и вековой пыли медицинских фолиантов. На столе, придавленный черепом (не френологическим, а самым настоящим, изъятым из могилы самоубийцы), лежал свежий номер «Врача». Светловидов не читал — ждал.

Дверь отворилась без стука. Камердинер, вышколенный и бесстрастный, произнес:

— Барыня. Очень встревоженная. Без докладу.

И тут же в кабинет, словно выпорхнув из экипажа прямо в этот храм науки, влетела дама. Возраст ее трудно было определить сразу — в полумраке петербургского утра она казалась то ли увядающей красавицей, то ли статуей, сошедшей с фасада Михайловского дворца. Шляпка с вуалью, соболья ротонда, запах «Lily of the Valley» от Аткинсона — всё выдавало породу. Но глаза… глаза были как у подраненной ланни, которую травят сворой.

— Профессор, — голос ее сорвался на шепот. — Вы — моя последняя надежда. Мне сказали, вы лечите не только тело, но и… душу. Точнее, то, что с ней делают обстоятельства.

Светловидов, не торопясь, отодвинул череп в сторону, словно убирая с дороги ненужный аргумент.

— Садитесь, сударыня. И избавьте меня от иносказаний. Я человек прямой, как зонд. Если у вас болит — показывайте, где. Если болит душа — излагайте факты. Без слез. Слезы в моей практике мешают лишь сифилитикам в стадии бугоркового поражения, у них они едки.

Дама судорожно сжала ридикюль из крокодиловой кожи — дорогая вещь, но сжимала она его так, будто это был приговор.

— Мой сын. Ему двадцать два. Он… камер-юнкер двора Его Императорского Величества.

— Звание почетное, но для здоровья опасное лишь непомерным честолюбием, — сухо заметил профессор, придвигая к себе массивную чернильницу. — Продолжайте.

— Его обвиняют. В том, что… — она запнулась, и в тишине кабинета стало слышно, как потрескивают дрова в камине. — В том, что во французском языке называют péché contre nature.

— А по-русски, сударыня, это называется мужеложство. Статья 995 Уложения о наказаниях. Лишение всех прав состояния и ссылка в каторжные работы в Сибирь на срок от четырех до восьми лет. Если дело дойдет до суда и если обвиняемый не принадлежит к податным сословиям, позор ляжет на весь род. Навсегда.

Каждое слово профессор отчеканивал, как палач, зачитывающий приговор. Дама побледнела, но не упала в обморок — Светловидов уважал таких.

— Я не буду спрашивать, виновен ли он, — продолжал профессор, зачем-то выдвигая ящик стола, где в идеальном порядке лежали инструменты: скальпели, зонды и пулевые экстракторы. — Спрошу иначе: вы хотите, чтобы я его лечил от болезни или защищал от закона?

— Я хочу, чтобы он остался жив! — выдохнула мать. — Вчера он пытался застрелиться. К счастью, пистолет дал осечку. А сегодня утром жандармы пришли с обыском. У них есть письма. Грязные, компрометирующие письма от… от него. И показания какого-то отставного гусара.

— А, — протянул Светловидов, и в этом «а» прозвучало узнавание. — Значит, «дело о камер-юнкере». Я слышал краем уха в Английском клубе. Ваш сын попал в хорошую компанию. Там фигурирует и князь, и богатый купеческий сын, и этот самый гусар, который, судя по всему, решил погреть руки на чужом позоре. Шантаж, сударыня. Обычная история для нашего города. Только жертвы обычно не стреляются, а откупаются.

— У нас нет таких денег, чтобы замазать это дело! — с горечью сказала дама. — Имя отца, заслуженного адмирала, не должно быть втянуто в это болото.

Светловидов встал. Он подошел к окну, смотрел, как дворник колет лед на панели, и думал.

***

Профессор Орест Валерьевич Светловидов, чья фамилия гремела в Европе после выхода его труда «Сифилис и социальная стигма», в последние годы все чаще отходил от чистой венерологии. Он говорил своим студентам в Медико-хирургической академии:

— Джентльмены! Гонорея — это лишь кара за мимолетную слабость. Сифилис — трагедия для дурака, который не знал меры. Но есть болезни, которые не лечатся ртутью или калием йодистым. Это болезни духа, переодетые в плоть. Ими занимаются палачи, священники и… такие вот несчастные, как я.

Его научный интерес сместился в область, о которой в приличном обществе молчали, но о которой судачили на всех перекрестках. Судебная психиатрия и сексопатология. Он одним из первых в России начал коллекционировать не бабочек, а «казусы», выискивая в человеческих пороках не злой умысел, а патологию.