Саша Игин – Люди лунного цвета (страница 4)

Он швырнул лист на стол.

— Возвращайте. Скажите Петру Ивановичу, что я сам поеду к нему. Объясню, где история, а где пропаганда. Ибо если мы начнем вырывать страницы из прошлого, то от настоящего у нас останется лишь пустота. А в пустоте, как в бане, плодятся лишь вши да сплетни.

Метранпаж вздохнул, собирая листы в папку.

— Ваше слово, Орест Валерьевич, крепкое. Но токмо… книга-то ваша по России уже гуляет. Слухи идут. В Английском клубе шепчутся. Один генерал в публичной библиотеке требовал книгу «для ознакомления», а когда ему выдали, перекрестился и сказал, что это не книга, а «пособие для развращения юношества».

Светловидов вдруг рассмеялся. Смех его был сух, как треск сухой ветки.

— Идеально! Значит, я попал в цель. Если бы генерал понял, что это руководство к диагностике, а не к действию, я был бы огорчен. А так… — он похлопал по кипе чистой бумаги, предназначенной для обложек. — Так я вижу, что мы живем в стране, где о болезни судят по тому, возбуждает ли ее описание. Чисто русская логика: если тебе говорят «не ешь это, оно ядовито», ты ешь, думая, что это запретный плод.

Он замолчал, глядя в окно на дымный петербургский вечер. На минуту лицо его потеряло циничную маску, став тем, чем было на самом деле — лицом человека, который слишком много знал о темных углах человеческой души, чтобы верить в благополучие.

***

Вернувшись в свой кабинет на Мойке, Светловидов не стал зажигать всех ламп. Он любил работать при одной свече, в сумерках, когда комната превращалась в раковину, а внешний мир исчезал. На столе, среди груд историй болезней, лежал свежий номер немецкого журнала Archiv für Psychiatrie und Nervenkrankheiten.

Там была статья его коллеги, Рихарда фон Крафт-Эбинга.

Светловидов открыл ящик стола, достал лист плотной гербовой бумаги. Писал он быстро, крупным, размашистым почерком, который знали все столичные издатели.

«Высокочтимый господин профессор, — начал он, и тут же остановился. Нет. Не то. Слишком чинно. Слишком по-немецки.

Он скомкал лист, бросил в корзину.

Взял другой.

«Дорогой коллега. Ваша классификация половых извращений безупречна с точки зрения анатомии духа, но…» — снова не то. Слишком робко.

Светловидов откинулся в кресле, прикрыл глаза. Перед его внутренним взором встал не Крафт-Эбинг, сидящий в своей венской клинике, а сам он, Орест Валерьевич, двадцатипятилетним ординатором, принимающий в Московском университете первого «такого» пациента.

Молодой гвардейский корнет. Красивый, с лицом, которое назвали бы ангельским, не будь в глазах той муки, которую Светловидов научился распознавать мгновенно. Корнет пришел не от боли телесной. Он пришел от стыда.

— Доктор, я грешник, — сказал тогда корнет, ломая пальцы. — Я хуже убийцы. Убийца лишает жизни тело, а я… я оскверняю душу. И не могу с собой совладать.

Светловидов, тогда еще молодой, спросил по-свойски, с вызовом:

— Вы детей совращаете?

— Боже упаси! — ужаснулся корнет.

— Тогда в чем же ваше преступление?

— В том, что я люблю… — корнет запнулся, подбирая слово, — …полковника N. Это неестественно. Это против природы. Я читал Крафт-Эбинга. Я — дегенерат. Я должен быть изолирован от общества.

Светловидов тогда промолчал. Он выписал корнету настойку валерианы и отправил в баню. А потом неделю не спал, перечитывая немецких психиатров. Крафт-Эбинг, конечно, был гений. Он собрал воедино всё, разложил по полочкам, дал названия. Но он же, сам того не желая, поставил клеймо. Для русского человека, особенно для русского офицера, услышать слово «дегенерат» было страшнее пули. Русский человек, если ему сказать, что он болен, либо пойдет вразнос, либо повесится. Немецкий человек составит план лечения и будет методично его выполнять. В этом различие двух великих культур, которое никто не учитывает в психиатрии.

Светловидов встал, подошел к этажерке, где стоял толстый том Крафт-Эбинга «Psychopathia sexualis» с его дарственной надписью. Книга была испещрена его пометками.

— Нет, мой друг, — вслух сказал Светловидов, обращаясь к невидимому оппоненту. — Вы пишете: «Извращение полового чувства есть признак вырождения». Вы вешаете ярлык. Вы ставите диагноз, который звучит как приговор. А я… я вижу этих людей. Я сидел с ними в кабинетах, в тюремных камерах, в монастырских кельях, куда их прячут родственники. Я знаю одного дипломата, который целовал руки солдатам в банях, и при этом вел блестящие переговоры с европейскими кабинетами. Дегенерат? Нет. Нервная организация. Иная. Вы, немцы, пытаетесь всё подвести под закон. Для вас если не норма, то патология. У нас в России… у нас для этого есть другое слово.

Он сел за стол и написал уже твердо, без сомнений:

«Господин профессор Крафт-Эбинг.

С глубоким почтением, как ученик к учителю, осмеливаюсь не согласиться. Вы, создавая стройную классификацию, не учли одного — пространства. Не географического, а душевного. То, что в Вене или Берлине является признаком безусловной дегенерации, в России может быть лишь формой мистического поиска, или, напротив, самой пошлой бытовой данностью, не имеющей отношения ни к высокой культуре, ни к клиническому распаду личности.

Ваш термин «половое извращение» я перевожу на русский язык как «половое извращение» же, но вкладываю в него иной смысл. Для меня это не моральное падение и не обязательно вырождение. Это отклонение от вида, заданного природой ради продолжения рода. Но ведь человек — не только животное. У него есть дух. И если дух берет верх над инстинктом, то это не всегда патология. Это может быть трагедия.

Моя книга «Извращение полового чувства» расходится по России с огромным скандалом. Знаете почему? Потому что я посмел разделить. Я сказал: есть разврат, а есть болезнь. Разврат — это когда здоровый человек из скуки или порочности творит мерзость. Болезнь — это когда человек не может иначе, и страдает от этого.

В России не любят правду о любви. У нас любят либо святость, либо грязь. Середины нет. Если двое мужчин живут вместе — обыватель сразу скажет: либо святые отшельники (если они в скиту), либо содомиты (если они в городе). Третьего не дано. Я же пишу о третьем — о болезни, которую путают с преступлением. И о преступлении, которое маскируют под болезнь.

Вы пишете о патологии. Я пишу о жизни, которая эту патологию носит на себе, как крест. Или как орден. Смотря какая душа.

Ваш покорный слуга,

Профессор О. Светловидов».

Он перечитал написанное. Подумал. И приписал внизу постскриптум, мелко, почти на полях:

«P.S. Русский цензор вымарал из моей книги упоминание о Сократе и Алкивиаде. Он счел, что древние греки вредно влияют на нравственность российского офицерства. Мне кажется, этот факт лучше любого научного трактата объясняет разницу между нашими подходами. Мы лечим тела. Мы не в силах вылечить историю».

Письмо было запечатано сургучом, на котором Светловидов не поставил гербовой печати, а просто придавил пальцем, оставив четкий отпечаток. В этом был свой вызов, своя гордыня, но в России, как известно, гордыня — не порок, а двигатель.

***

На следующее утро он сам отнес конверт на почтамт. Возвращаясь, зашел в свою любимую табачную лавку на Невском. Там, в сизом дыму, среди негоциантов и отставных военных, обсуждали его книгу.

— Слыхали? Светловидов-то, венеролог, пишет, что мужеложство — это не уголовщина, а наука! — басил толстый купец с Ильинки, потрясая газетой.

— Не наука, а диагноз, — тихо поправил его Светловидов, вынимая трубку. — Разница огромная, сударь мой. Наукой вы лечитесь. С диагнозом — живете.

Купец поперхнулся табачным дымом, узнав профессора, и побагровел. В лавке воцарилась та неловкая тишина, когда все делают вид, что страшно заняты, но уши торчат у всех, даже у полового, подметавшего пол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.