Саша Игин – Киберпанк в скиту: последний переписчик (страница 3)
Он отключил связь и снова посмотрел на оранжевую точку.
Где-то там, в глуши, человек переписывал Достоевского. Для Куратора-7 это было не просто нарушением. Это было чем-то более страшным. Это было доказательством того, что «Архитектор» ошибся. Что счастье, построенное на запрете страдания, неполно. Что человек, лишенный права на трагедию, все равно тянется к ней, как мотылек к пламени, даже если это пламя может его сжечь.
— Зачем? — вслух спросил Куратор-7 у пустоты. — Зачем тебе эта боль? Зачем эти книги, от которых люди плачут и теряют сон? Мы дали им покой. Мы дали им тишину. Почему они хотят обратно в этот… хаос?
Ответа не было. Только гул серверов, перебирающих петабайты данных, и мягкое, убаюкивающее гудение системы, которая, наконец, нашла цель.
На другой стороне страны, в Скиту, Скриптор поставил последнюю точку в двадцать четвертой главе, задул лампу и лег на жесткую койку, чувствуя непривычное беспокойство. Ему показалось, что в тишине ночи, сквозь шум леса, он слышит едва уловимый гул. Не ветер. Не зверя. Что-то металлическое, далекое, неумолимое.
Он перекрестился по старой привычке, которой научился уже здесь, в Скиту, и прошептал:
— «Не отрекаются, любя. Ведь жизнь кончается не завтра…»
Слова Пастернака, которые «Архитектор» пометил как «депрессивно-пораженческие», согрели его лучше любого одеяла. Он закрыл глаза и провалился в сон, не зная, что это, возможно, была последняя спокойная ночь в его жизни.
Над лесом, на низкой орбите, давно забытый спутник беззвучно развернул свои солнечные панели, нацеливая антенну точно на крышу бывшей школьной библиотеки.
«Архитектор» видел всё.
И «Архитектор» уже принял решение.
ЧАСТЬ 1: СКИТ (Знакомство с миром «без прогресса»)
Глава 1. Грамматика выживания
Воздух в келье Псаломщика имел вес. Он состоял из нескольких слоев: у самого пола стлалась ледяная сырость, вытягивая тепло из глиняного пола; выше, на уровне колен, пахло сушеными травами — зверобоем и мятой, развешенными пучками у печи; а там, где дышала чугунная печурка-буржуйка, воздух становился сухим, горьковатым и почти живым от запаха расплавленного сургуча и старой пыли.
Псаломщик — или Скриптор, как он сам называл себя в те редкие минуты, когда позволял себе гордость, — сидел на шатком табурете перед конторкой. Конторка была сбита из грубых досок, но отполирована локтями до медового блеска. Её наклонная поверхность хранила следы ножа, чернильных клякс и свечных огарков.
Сегодня работа не шла.
Он переписывал «Мертвые души». Третий том, тот самый, который, по слухам, сожгли еще в прошлую эпоху, но который — Псаломщик это знал точно — существовал на одной из его флешек в виде криво отсканированных листов из академического издания. Он выводил букву «ять» в слове «дверь», чувствуя, как дрожит кончик пера. За окном выл ветер, набивая под окна сугробы, превращая деревню Изборское в скопление темных холмов, занесенных снегом.
Псаломщик остановился. Смысл ускользал. Перед глазами плыли строки о Плюшкине, но мысли его свернули на другое. Он посмотрел на левый угол кельи. Там, на грубо сколоченном стеллаже из неструганых досок, стояли книги. Но это были не книги в привычном смысле слова — не те глянцевые томики, что пылились в домах до Эпохи Чистки. Это были рукописи. Тетради в грубых переплетах из дерматина и картона, сшитые суровыми нитками, листы ватмана, исписанные убористым почерком, стопки сброшюрованных листов в коленкоровых корешках.
Справа, чуть ниже икон (простой бумажной «Троицы» Рублева, распечатанной еще на струйном принтере до того, как картриджи стали золотом), на полке лежало То. Ящик. Небольшой, окованный по углам жестью от консервных банок. Раньше в нем, возможно, хранили чай или патроны. Теперь это был ковчег.
Псаломщик поставил перо в граненый стакан с дробью — чтобы не засохло — и подошел к окну. Заиндевевшее стекло пропускало мутный свет. Зима в этом году выдалась лютая. Солнца почти не было, а солнечная батарея, прилепленная снаружи на южном скате крыши, давала жалкие вольты. Основным источником электричества был велосипедный генератор.
Старый «Стелс», приваренный к станине из арматуры, стоял в углу прихожей. Каждый вечер Псаломщик крутил педали ровно час. Этого хватало, чтобы на два часа включить ноутбук — древний, матово-черный «Lenovo ThinkPad» с разбитым углом и клавиатурой, где стерлись буквы «А» и «О». Ноутбук был связью с прошлым. В нем не было выхода в сеть — сеть умерла, задушенная собственными же модераторами, превратившимися в палачей. Но в нем жила программа для чтения и копирования файлов.
Скриптор провел рукой по стене, нащупал выключатель. Лампочка на пять ватт, питаемая от кислотного аккумулятора, моргнула и загорелась тусклым оранжевым светом. Экономия. В темноте писать нельзя — испортишь зрение, а зрение здесь главный инструмент.
Раздался стук.
Стук был особенный — короткий, условный: два удара, пауза, один. Свой.
Псаломщик поправил на себе стеганый ватник, подошел к тяжелой, обитой войлоком двери и отодвинул щеколду. В образовавшуюся щель хлынул морозный пар, а вместе с ним — сгорбленная фигура в овчинном тулупе.
— Проходи, дед Архип. Заметает?
— За-а-метает, — голос у старика был скрипучий, как несмазанная телега. Он переступил порог, снял рваные валенки и остался в грубых шерстяных носках. — Насилу дошел. Тропу всю задуло. Ты тут, гляжу, с лампадой сидишь. Неужто свет дали?
— Света нет, — Псаломщик кивнул на велосипед. — Сам себе свет.
— Да, — Архип помолчал, оглядывая келью привычным взглядом. Он бывал здесь раз в месяц. Ему нравился порядок, нравились полки с тетрадями. Для Архипа, который в молодости был механизатором, а теперь доживал век в крайней избе, это место казалось чем-то вроде библиотеки из сказок. Только сказки эти были правдивее любой реальности. — Дело у меня к тебе, Захар.
— Слушаю.
Псаломщик пододвинул к печи второй табурет. Архип сел, протянул к огню синие, узловатые руки. Помолчал. В таких деревнях, как Изборское, спешить было некуда; сам воздух здесь обладал вязкостью меда.
— Внучке моей, Маше, стукнуло четырнадцать. — Архип полез за пазуху и достал холщовый мешочек. Звякнуло. В мешочке была соль — единственная твердая валюта в округе. — В школу, сам знаешь, ездить теперь некуда. Да и какая там школа… «Основы цифровой гигиены» да «Безопасный быт». А ей… ей душу хочется.
— Душу? — Псаломщик поднял брови. Обычно просили переписать молитвослов или календарь посевных. Редко — техническую документацию.
— Да. Ты ей, прошлым годом, сказки Пушкина переписывал. «Руслана» там, «Салтана». Она их наизусть выучила. Всю зиму читала, пока керосин был. А теперь говорит: выросла. Говорит, хочу про любовь, по-настоящему. Чтобы слова такие были, от которых сердце замирает.
Старик выдержал паузу. Псаломщик молчал, чувствуя, как напряжение в груди сменяется странной, щемящей теплотой.
— Говорит: «Деда, достань мне “Онегина”».
Псаломщик усмехнулся. Усмешка вышла кривой, непривычной — он редко улыбался.
— Евгения Онегина?
— Его самого. Я, признаться, подзабыл, про что там. Помню только, что скучно в деревне, да про какую-то Татьяну. Но Машка — башка упрямая. Сказала: «Выйду замуж только за того, кто мне его прочитает». А кто ж его прочитает? У нас в округе, почитай, один ты такие книжки держишь.
Псаломщик посмотрел на ящик, окованный жестью. Мысль о том, что четырнадцатилетняя девчонка в глухой деревне, где электричество включают раз в сутки, мечтает о пушкинском романе в стихах, казалась нелепой. И одновременно — правильной. Как будто это и было тем самым сопротивлением, ради которого он здесь.
— Соль оставь, — сказал Псаломщик. — Но за работу не платят. Я делаю это не за соль.
— Знаю, — Архип кивнул. — Я тебе картошки принес. Мешок. И три банки тушенки. Со свинофермы, наша, не паленая.
— Добро. Принимается.
Псаломщик поднялся, подошел к стеллажу. С полки, на которой стоял ящик, он снял тяжелый связку ключей, висящую на гвозде. Ключи были разные: от амбарных замков, от висячих, самодельные из арматуры. Три замка. Он открывал их медленно, с почти ритуальной торжественностью.
Архип не смотрел. Он отвернулся к печке — таков был неписаный закон. Никто не должен был видеть, в каком порядке открываются замки, и что именно лежит внутри. Ящик — это личное.
Крышка со скрипом приподнялась. Внутри, на войлочной подстилке, вырезанной из старого одеяла, лежали флешки. Они не были нанизаны на цепочку или свалены в кучу. Каждая лежала в отдельной ячейке, вырезанной в поролоне, который Псаломщик добыл когда-то на свалке районного центра.
Здесь был хаос и порядок одновременно. Корпуса из черного и синего пластика, металлические накопители, пара карт памяти microSD в адаптерах, флешка-«клык» из алюминия, одна — в форме складного ножа. На каждой — наклейка, покрытая слоем прозрачного скотча, чтобы не стерлась. Почерк на наклейках был таким же каллиграфическим, как и в книгах.
Псаломщик перебирал их кончиками пальцев, как четки. «Бродский. Стихи. Полное». «Набоков. Лолита. Комм.» — мимо. «Булгаков. Мастер и Маргарита. 3 вар.» — мимо. «Пушкин. Полное собрание. Академ. 1957» — вот.
Он извлек флешку. Черная, с потертым логотипом «Transcend». Объем — 32 гигабайта. Смехотворно мало для того мира, который рухнул. Но здесь, в этом ящике, это был объем целой вселенной. Псаломщик зажал флешку в кулаке и закрыл ящик. Замки щелкнули, возвращаясь на место.