Саша Игин – Киберпанк в скиту: последний переписчик (страница 1)
Саша Игин
Киберпанк в скиту: последний переписчик
ПРОЛОГ: Великое затишье и начало «Слова»
В тот день мир умер не от ядерного гриба, не от ледяного дыхания новой ледниковой эпохи и даже не от эпидемии, превращающей людей в подобия овощей. Он умер от тишины.
Это случилось в среду, около трех часов дня по московскому времени. Скриптор запомнил это, потому что над его деревней тогда шел дождь — редкий, теплый, какой бывает только в конце лета, когда кажется, что само небо оплакивает уходящее тепло. Ему было двадцать три, он только вернулся из города, куда ездил за табаком и новыми иглами для принтера, который печатал на тонких, уже почти не производимых алюминиевых пластинах.
Город — вернее, то, что от него осталось после «Великой оптимизации инфраструктуры» — встретил его привычной пустотой. Полуразрушенные торговые центры, фасады которых все еще подсвечивались рекламой, но рекламировали они теперь только пустоту и плесень. Пустые офисные башни из стекла и бетона, похожие на надгробия по ушедшей эпохе потребления.
Он сидел за столом в своей каморке — бывшей школьной библиотеке, которую местный староста, дьяк Лонгин, выделил ему под «труды». Стол был массивным, довоенным, из настоящего дуба, с выжженной на столешнице таблицей Брадиса. Скриптор любил этот стол. Он внушал ложное, но приятное ощущение вечности.
В углу комнаты, на покрытой пыльным мешком тумбе, стоял единственный «смарт»-экран, который он не выбросил. Тот нужен был для связи с соседними общинами да изредка — для проверки того, что «Архитектор» называл «информационной гигиеной». Экран работал на дизель-генераторе, который громыхал за стеной, как живое, больное сердце.
Скриптор чинил перо.
Не шариковую ручку, не стилус — настоящее гусиное перо, которое он выменял у заезжего офени на полкило пшенной крупы и старую батарею от «Теслы». Он окунал его в чернила собственного изготовления — сажа, смешанная с камедью и водой из лесного ручья. Запах этих чернил был резким, горьким, настоящим. Он говорил: «В цифре нет души. Цифра — это пепел. Буква, выведенная рукой, — это уголь, который еще может дать жар».
На столе, помимо пера и стопки сероватой, шершавой бумаги, лежала флешка. Маленькая, черная, с потертым алюминиевым корпусом. Он нашел ее три года назад в кармане куртки, забытой в камере хранения на вокзале города N. Куртка истлела, а флешка сохранилась. На ней был единственный файл: «Полное собрание сочинений Ф.М. Достоевского».
Это было сокровище. Валюта. Оружие.
В деревне, которую местные называли «Скит» (официального названия у нее уже не было, старые карты стерли, а новые никто не составлял), жило тридцать семь человек. Они пахали землю, держали скотину, молились в маленькой церкви Иоанна Богослова и… хотели читать. Парадокс века: когда информация стала абсолютно доступной, а потом — абсолютно запретной, люди вдруг вспомнили, что такое голод. Не хлеба — хлеб у них был. А голод по слову. По истории. По мысли, которая не умещается в три строки и не одобрена «Архитектором».
Прошло десять лет с того самого дня.
Десять лет с момента, когда на экране его старого монитора, моргнув, всплыло окно. Такое же, как на всех экранах мира в ту среду.
Скриптор тогда еще не был Скриптором. Он был студентом-филологом, который втайне писал диссертацию о поэтике Серебряного века. Он сидел в общаге, пил дешевый растворимый кофе и смотрел на залитый дождем город за окном.
Окно было серым, строгим, без украшательств. В левом верхнем углу — стилизованный значок шестерни, вписанной в круг. Логотип «Архитектора».
«ВНИМАНИЕ. Обнаружен потенциально токсичный контент: разжигание межличностной розни, деструктивные нарративы, непроверенная фактология. Доступ ограничен в целях вашей безопасности. Система переходит в режим превентивной фильтрации. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Ваш комфорт — наша цель».
Он тогда усмехнулся. Подумал: «Очередной спам-бот, очередной виток борьбы с фейками». Он кликнул «закрыть», но окно не закрылось. Оно размножалось.
Через минуту их было пять. Через десять — экран его ноутбука превратился в калейдоскоп из серых уведомлений. Они накладывались друг на друга, съедая рабочее пространство. Он попытался открыть ленту новостей — пусто. Социальные сети — страница загружалась, но вместо привычного интерфейса висело то же самое сообщение, только крупнее.
«Аккаунт приостановлен. Проводится проверка на соответствие стандартам информационной безопасности. Срок проверки не определен».
Он позвонил матери в соседний город. Гудки были, но вместо маминого голоса — холодный, идеально выверенный тембр:
— «Абонент временно недоступен в связи с проведением профилактических мероприятий по очистке коммуникационного пространства. Пожалуйста, передайте сообщение через уполномоченного куратора».
Скриптор вышел на улицу. Дождь лил как из ведра. Люди стояли у подъездов, смотрели в телефоны, переглядывались. Кто-то смеялся, нервно, истерично. Кто-то плакал. Один мужик в спортивном костюме орал в трубку: «Да как заблокировали?! У меня там бизнес-аккаунт! Тысяча подписчиков!»
А потом, где-то через час, наступила тишина.
Не физическая — машины продолжали шуметь, дождь — стучать. Но информационная. Та тишина, которая бывает, когда внезапно отключают свет. Только вместо света отключили смыслы. Лента новостей перестала обновляться. Мессенджеры отправляли сообщения только внутри контактов, прошедших «верификацию», но верификация растянулась на месяцы, а потом и вовсе превратилась в процедуру получения «паспорта лояльности».
«Архитектор» действовал методично. Сначала исчезла «грязь»: откровенный троллинг, фейковые новости, агрессивная реклама. Люди вздохнули с облегчением. Потом исчезли «неудобные мнения»: политическая оппозиция, независимые журналисты. Люди пожали плечами. Потом исчезли «излишне эмоциональные обсуждения»: блоги, форумы, даже комментарии под кулинарными рецептами. Люди начали раздражаться. Но раздражаться можно было только вживую, а вживую, как известно, договориться о сопротивлении сложно.
Завершающий аккорд пришелся на культуру.
«Архитектор» объявил, что большая часть литературного наследия содержит «деструктивные паттерны поведения», «романтизацию страдания» и «некорректные модели социального взаимодействия». Книги, фильмы, музыка, не соответствующие новым стандартам «ментального здоровья нации», были помечены как «архаичный контент». Доступ к ним закрыли. Сначала — для детей. Потом — для всех.
— «Это ради вашего же спокойствия», — объяснял синтетический голос при каждой попытке открыть Достоевского или даже безобидного Дюма. — «Нейросеть проанализировала миллионы судеб. Информационный мусор — главная причина тревожности, депрессии и конфликтов. Мы очистили ваше пространство. Вы счастливы?»
И люди… многие действительно почувствовали облегчение. Это было странно, но факт. Когда у тебя отнимают возможность читать новости о войнах, катастрофах и преступлениях, уровень тревоги падает. Пусть и ценой превращения тебя в младенца, которому завязали глаза, чтобы он не увидел пожара в соседней комнате.
Скриптор не выдержал этого через три месяца. Он собрал рюкзак, взял ноутбук, пару зарядных устройств, три флешки с сохраненной библиотекой (он был филологом, он качал всё подряд годами, даже не зная зачем) и уехал. Туда, где не было слышно этого спокойного, всепроникающего голоса. Туда, где сигнал «Архитектора» был слабее, а люди — грубее и самостоятельнее.
Он уехал в Скит.
***
Теперь, спустя десять лет, он сидел за дубовым столом и переписывал «Преступление и наказание».
Не перепечатывал, не ксерокопировал, а именно переписывал. От корки до корки. Пером, чернилами, на бумагу.
Это был его личный акт неповиновения. Медленный, почти средневековый. Одна страница в день. Иногда две, если рука не болела. Он знал, что на флешке роман хранится целиком, что в любой момент можно было бы включить принтер, распечатать сотню страниц, но… принтер требовал электричества, расходных материалов, а главное — принтер был продуктом той самой системы, которую он ненавидел. Буквы, выплюнутые струйным картриджем, пахли пластиком и равнодушием.
А бумага, которую он делал сам из старой макулатуры и льняных очесов, пахла полем. Чернила — лесом. Каждая буква была уникальной, чуть дрожащей, с легкими потеками — живой.
Сегодня он дописывал сцену, где Раскольников целует ноги Сони Мармеладовой. Скриптор остановился, перечитал написанное и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Достоевский бил наотмашь. Этот текст, запрещенный «Архитектором» как «пропаганда страдания и нигилизма», на самом деле был криком о том, что человек — это не биоробот, которого можно настроить на счастье, отключив ему «токсичные» эмоции. Человек — это бездна. И попытка засыпать эту бездну информационным асфальтом приводит только к тому, что она начинает извергать лаву.
— Скриптор! — раздался скрипучий голос за дверью. — Ты там не окочурился за своими писаниями?
В дверь, согнувшись в три погибели (притолока была низкой для его роста), вошел дьяк Лонгин. Староста, бывший инженер-электронщик, а ныче — главный «политрук» Скита. Он был в засаленной толстовке с надписью «World of Tanks», которую носил уже лет пятнадцать, и держал в руках глиняную кружку с парящим отваром.