Саша Игин – Аферисты смутного времени (страница 1)
Саша Игин
Аферисты смутного времени
Пролог
Санкт-Петербург, октябрь 1913 года.
Ветер с Невы гнал по улицам колючий, промозглый дождь, превращавший сумеречный город в размытую акварель. В высоких окнах министерств, одно за другим, зажигались жёлтые, официальные огни. В одном из таких окон, на набережной Фонтанки, в кабинете столь мизерном, что даже печь занимала в нём непозволительно много места, сидел молодой чиновник особых поручений Министерства юстиции.
Его звали Игнатий Самойлович Оболенский. Молодой, но уже отмеченный печатью безупречной, почти болезненной педантичности. Каждая вещь в его кабинете — от пресс-папье в виде бронзового медведя до стопки прошений, ожидавших рассмотрения, — находилась на своём, единственно верном месте. Даже перочинный нож лежал параллельно краю чернильницы под углом ровно в сорок пять градусов. Сам он, в новеньком вицмундире, сидел не сгибаясь, будто проглотил аршин. Лицо — бледное, умное, с внимательными серыми глазами — было лишено того, что в свете называют оживлением. Оживления не было, но был интерес. Тихий, кабинетный, голодный.
Перед ним лежал конверт. Не гербовая бумага, не министерский циркуляр. Конверт был простой, но плотный, дорогой, без обратного адреса. Его доставил час назад курьер в ливрее, цвета которой Игнатий Самойлович не опознал. Внутри — единственный лист. Бумага с водяными знаками, машинописный текст, подпись отсутствовала. Но содержание заставило его безукоризненные пальцы слегка дрогнуть.
Ему предлагалось — нет, поручалось — начать работу над особым, совершенно секретным сводом. Название было выведено курсивом: «Сокровищница российского лукавства. Хроники изящного обмана от Рюрика до Романовых».
Задача формулировалась не как составление криминальной хроники. Фраза, подчёркнутая дважды, гласила: «Цель есть постижение природы русской души через призму её наиболее виртуозных уловок и мистификаций. Не осудить, но понять. Не ужаснуться, но восхититься изобретательностью. Ибо в каждом великом надувательстве — кривое зеркало эпохи и народа». Заказчик, судя по намёкам, прятался где-то в святая святых — в императорской канцелярии. Может, сам государь пожелал увидеть иную историю России? Историю не битв и указов, но хитроумных проделок?
Игнатий Самойлович ощутил странный трепет. Это была не рутинная работа с параграфами. Это была охота. Охота на призраков, оставивших след не кровью, но фальшивыми векселями, поддельными личинами и блистательными инсценировками. Исследование души через мошенничество… Что, если это и есть самая честная проекция?
Он взял со стола перо, чтобы сделать первую пометку на чистом листе, как вдруг воздух в кабинете колыхнулся. Не от сквозняка — окна были закупорены на зиму. Лёгкий, едва уловимый запах старого воска, пыли и чего-то ещё — сушёных трав? — коснулся его обоняния.
Он обернулся.
На краю его идеально прибранного стола, где за мгновение до этого ничего не было, лежала папка. Нет, не папка — тетрадь. Кожаный переплёт, почерневший от времени, скреплённый толстой железной застёжкой, уже тронутой рыжими пятнами ржавчины.
Сердце Игнатия Самойловича гулко стукнуло о ребра. Он не слышал шагов, не слышал скрипа двери. Призрак? Но он не верил в призраков. Он верил в факты, в документы.
Дрожащей теперь по-настоящему рукой он потянулся и приподнял тяжёлую крышку переплёта. Кожа хрустнула, как кость. Бумага внутри была не бумагой вовсе, а желтоватым, грубым пергаментом. Буквы — не печатные, а выведенные уставным почерком, с тщательно вырисованными «юсами» и «ерами».
«Сие есть повесть о посаднике Щелкане, иже в лето 6678 от сотворения мира, в граде Киеве, морочил люд православный, яко волхв и кудесник, обещая воду обратить в медвяную и землю в плодоносный рай. И как княжеские гридни его уличали, а он, пойманный, предстал пред светлы очи князя Всеволода, и какова была речь его хитрая, и как ушёл от казни, посулы суля…»
Так началось. Не с описи, не с приказа. С явления. С этого ветхого свитка, материализовавшегося из воздуха петербургских сумерек.
Игнатий Самойлович откинулся на спинку стула. За окном окончательно стемнело, и в чёрном стекле отражался он сам и жёлтый круг лампы, как одинокий глаз, взирающий в глубь времён. Он понял, что это только начало. За Щелканом последуют другие. Лже-царевичи Смутного времени, виртуозы фальшивых ассигнаций екатерининской эпохи, светские львы, разорявшие целые губернии одной улыбкой, таинственные гипнотизёры и похитители наследств.
Ему предстояло пройти по их следам, проследить за игрой их блестящих, порочных умов. И где-то в конце этого пути, в лабиринте из тысяч афер и обманов, ему было обещано открытие. Не просто собрание курьёзных случаев, но ключ. Ключ к загадке, имя которой — Россия.
Он придвинул к себе пергамент. Дождь застучал в стекло настойчивее. Охота началась.
Пролог (продолжение). Явление Щелкана и решение
Санкт-Петербург, октябрь 1913 года. Вечерело рано и неохотно, точно природа сопротивлялась неизбежности северных сумерек. В высоком кабинете на Фонтанке, в здании, чей фасад дышал казённым классицизмом, молодой коллежский асессор Игнатий Самойлович Оболенский поправлял бронзовые пресс-папье на столе, выверяя их расположение по невидимой линейке. Всё должно быть на своих местах: журналы вступления дел — справа, чернильный прибор — по центру, перочинный нож — параллельно краю стола. Порядок был его крепостью, его защитой от хаоса внешнего мира, который, как он чувствовал, состоял преимущественно из недоделанных дел и недодуманных мыслей.
Он прибыл в Министерство юстиции лишь месяц назад, после блестящего окончания Училища правоведения, и был поглощён тихим, методичным изучением текущих бумаг — в основном, скучных дел о мелкой служебной халатности. Его мир был миром параграфов, протоколов и прецедентов.
И потому, когда в дверь постучали не в урочный час — в половине шестого, когда канцелярия уже замирала, — он вздрогнул, словно от диссонанса. На пороге стоял не курьер и не столоначальник. Высокий, сухопарый господин в темном, безупречно сшитом сюртуке, с лицом, которое запомнить было невозможно: обыкновенные черты, обыкновенные усы, обыкновенный взгляд. И в то же время в нём было нечто такое, отчего по спине Игнатия пробежал холодок внимания.
— Коллежский асессор Оболенский? — Голос был тихим, но отчётливым, без придыхания.
— Так точно. Чем могу служить?
— Вам будет доставлен один предмет. Вам надлежит его изучить и составить по нему записку. Сугубо конфиденциально. Для служебного пользования в высших инстанциях.
Незнакомец сделал легкий, едва уловимый жест рукой. В кабинет вошел другой человек, похожий на тень первого, и положил на идеально расчищенный стол Оболенского продолговатый деревянный футляр, обтянутый потертой кожей. Затем оба, не сказав более ни слова, удалились. Стук каблуков затих в коридоре.
Игнатий Самойлович несколько минут сидел неподвижно, глядя на футляр, нарушавший геометрию его пространства. Наконец, сдерживая внутреннее раздражение от вторжения в порядок, он отщелкнул медные застежки. Внутри, на темном бархате, лежал сверток. Не папка, не дело в картоне, а именно сверток из плотного, пожелтевшего от времени пергамента, перевязанный суровой нитью.
Он развязал нить с пальцами, дрогнувшими от непонятного волнения, и развернул лист. Письмена вывели его из себя окончательно — это была не современная скоропись, а устав, полуустав, чернила побурели, буквы, знакомые по древним грамотам, плясали перед глазами.
6678 год от сотворения мира… Мысль Оболенского, натренированная на точности, мгновенно произвела подсчёт. Это 1170 год от Рождества Христова. Русь удельная. Владимир, Киев, Новгород. Дело XII века. В Министерстве юстиции. В 1913 году от Рождества Христова.
Он откинулся на спинку кресла. Воздух в кабинете сгустился, наполнился запахом древней пыли и тайны. Так началось. Не с описи, не с приказа. С явления. С этого ветхого свитка, материализовавшегося из воздуха петербургских сумерек, как призрак из другой эпохи.
На следующее утро в том же кабинете появился вчерашний незнакомец. Он не спрашивал, прочел ли Оболенский. Он знал.
— Ну что, господин асессор? Понравился вам посадник Щелкан?
— Это исторический документ огромной ценности, — сухо ответил Игнатий, — но я не понимаю, какое отношение он имеет к текущему производству Министерства.
— Самое прямое, — так же тихо произнес посетитель. — Вам предлагается задание. Не служебное. Личное. Но с высочайшего, как принято говорить, соизволения.
Он помолчал, давая словам проникнуть в сознание молодого чиновника.
— Вы составите свод. Не криминальную хронику, не справочник для сыскной полиции. Исследование. «Русская душа через призму обмана» — так, кажется, можно обозначить тему. От этого Щелкана до наших дней. Самые изощрённые, самые дерзкие, самые… характерные аферы, мистификации, мошенничества. Те, что раскрыли нечто большее, чем просто жадность или ловкость рук. Те, что открывали некие тайные пружины нашего национального бытия.
Оболенский почувствовал, как у него перехватило дыхание. Это было чудовищно. Это было грандиозно. Это нарушало все его представления о службе.