Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 8)

Глава 4

Я еще издали заметил, что что-то не так. Входная дверь была заперта, а на ней, поверх медной таблички, красовался лист бумаги, приколотый кнопкой. Крупным, размашистым почерком Сергея Аполлоновича было выведено: «Приема сегодня нет. По всем делам завтра с утра».

Что ж, это даже предсказуемо. Было с чего случиться душевному раздраю. Мало того, что Сергей Аполлонович дело проиграл, да еще и с позором, так при всем честном народе выяснилось, что Дарья Павловна не только ему страстно шепчет: «Вы такой проказник, Сережа…»

Я обошел дом и зашел в калитку для дворни. Жить я здесь больше не жил, но дорогу-то знаю. У колонки тоже была тишина. Все словно попрятались от бури. Я тихонько открыл дверь черного хода. На первом этаже было тихо. Только со стороны буфетной слышался какой-то шерох. Я тихонько прокрался туда. Осторожно, боясь сотворить лишний шум, Таська составляла в свою корзинку немытые чашки. И тихонько что-то шептала себе под нос. Нелестное в адрес Павла, судя по тону. Это он у нас был склонен пить свой «кофий» и оставлять недопитые чашки то тут, то там.

— Таська! — шепотом позвал я.

Она ахнула, но тут же закрыла себе рот ладошкой.

— Ох и напужали вы меня, барин! — сделав круглые глаза, прошептала она в ответ. — Шли бы вы к себе, хозяин сегодня не в духе совсем…

— Буянил? — усмехнулся я.

— Ох, Аркадий Ильич, страсти-то какие! — зашептала она. — Сергей Аполлонович примчался домой чернее тучи. Я как раз в столовой прибиралась. Он как вошел, даже пальто не снял. Прошел в кабинет, дверью хлопнул так, что посуда в буфете зазвенела. А потом слышим — бах! бах! Я у Софьи Ильиничны спряталась… Он, стало быть, чашки бил. И графин, кажется. И ещё что-то тяжелое.

— А сейчас? — спросил я. — Он все еще там?

— Нет, — Таська покачала головой. — С полчаса, как приехал господин Морозов. С черного хода прошел, никто его не видал. И они с хозяином заперлись. В кабинете. Где барин книги держит и диван. Я слышала, как ключ повернули. И все. Тишина. Только голоса их через дверь, будто спорят. Только не разберешь слов.

Я чуть рассеянно кивнул и бросил взгляд в сторону лестницы. Таська тут же схватила меня за рукав и побледнела.

— Вы что, туда пойдете? Аркадий Ильич, не надо! Барин не в себе. Ежели увидят… — горячо зашептала она.

— Увидят — отвечу, — сказал я спокойно. — Просто не говори хозяину, что меня видела. А то еще и тебе влетит.

Таська помолчала, потом махнула рукой:

— Ох, идемте уж, — сказала она отчаянно. — Только тихонько. Я вас в коридорчике укрою, за ширму. Там все-все слышно будет.

Она провела меня мимо лестницы через маленькую дверцу в стене, которой прислуга пользовалась, чтобы не попадаться на глаза господам. За дверцей был узкий коридор, пахнущий пылью и старым деревом. Таська довела меня до поворота и указала на ширму старую, с облезлым драконом на створках. За ширмой стоял стул и маленький столик, а дальше, шагах в пяти, виднелась дверь в кабинет Сергея Аполлоновича. Из-под двери пробивалась полоска света. Оттуда доносились приглушенные, но отчетливые голоса.

Я качнул головой, чтобы Таська уходила. Так сморщила нос чуть обиженно. Ей тоже было любопытно, что там такое обсуждается за хозяйской дверью. Но спорить не стала и тихонько скрылась.

— … и теперь она сидит в камере, — отчетливо звучал тяжелый голос Морозова. — Дарья Павловна, женщина, которая доверилась вам, сидит в холодной камере, среди пьяных баб и воровок, и ждет, когда ее начнут допрашивать по всей строгости. А вы, присяжный поверенный, светило уездной адвокатуры, сидите здесь и пьете мадеру.

— Я не пью! — почти взвизгнул Сергей Аполлонович, но потом его голос зазвучал глухо. — То есть, я хотел сказать… Я просто не знаю, что делать. Я запутался. Все это так неожиданно…

— Неожиданно, — повторил Морозов, и в его устах это слово прозвучало как приговор. Заскрипели половицы под тяжелыми шагами. — А вы полагали, Сергей Аполлонович, что дела такого масштаба делаются без риска? Что субсидия на железную дорогу, миллионные подряды, концессии — это все игрушки? Вы полагали, что я пригласил вас в дело ради ваших прекрасных глаз?

— Нет, что вы, я…

— Вы полагали, что Дарья Павловна питает к вам нежные чувства исключительно из любви к вашей персоне? — ехидный смешок. — Что ж, это похвально. Мужчина в вашем возрасте, с вашим положением, имеет право на иллюзии. Но иллюзии, Сергей Аполлонович, имеют свойство разбиваться. И сейчас они разбились. Осколки, как видите, летят в разные стороны.

Снова раздался скрип половиц. Морозов прошелся по кабинету.

— Дарья Павловна попалась, — продолжал он, и теперь его голос звучал чуть тише, видимо, он подошел к окну. — Попалась по-глупому, из-за какой-то страховой бумажонки. Ее взяли с поличным. И теперь, если она заговорит, если даст показания, если назовет имена… А она их знает, Сергей Аполлонович, она знает много имен! То за решеткой окажемся все мы. И вы в том числе. Вы, присяжный поверенный, который составлял бумаги, заверял доверенности, получал деньги. Вы понимаете, что это значит для вашей карьеры? Для вашего имени? Для вашей супруги? Для ваших детей?

Повисло молчание.

— Ради всего святого, Всеволод Саввич, я же не знал… — тихо заговорил Сергей Аполлонович. — Я думал, это честное дело… Железная дорога, субсидия… Вы же сами говорили, что все бумаги в порядке, что это законный проект…

— А вы полагали, что я буду обсуждать с вами нелегальные дела? — рыкнул Морозов. Снова шаги. Потом чуть другой звук, жалобный скрип стола, когда на него навалились всем весом. Живо представилось, как Морозов навис над Сергеем Аполлоновичем. — Вы взрослый человек, Сергей Аполлонович. Вы должны понимать, что в делах такого рода бумаги всегда выглядят безупречно. До тех пор, пока не найдется человек, который захочет в них заглянуть. И вот теперь такой человек нашелся. И он сидит напротив меня. И он дрожит. И он не знает, что делать. Это вы, Сергей Аполлонович. Вы.

— О чем вы говорите, Всеволод Саввич?.. — почти шепотом спросил Сергей Аполлонович.

— Дарья Павловна вас любит, — произнес Морозов негромко. — Она всегда хорошо к вам относилась. И теперь она сидит в камере. Одна. Напуганная. Возможно, больная. Вы понимаете, что с ней может случиться? Вы понимаете, что делают с красивыми женщинами в остроге?

Емельянов застонал.

— Я не могу… Я не могу ее вытащить… Я сделал все…

— Вы сделали не все, — резко перебил Морозов. — Вы сделали ровно столько, сколько делает человек, который боится за собственную шкуру. Вы ходатайствовали, вы просили, вы унижались перед прокурором. Но вы не сделали главного. Вы не позаботились о том, чтобы она была спокойна. Чтобы она молчала. Чтобы она не наделала глупостей.

— Что вы имеете в виду? — быстро спросил Сергей Аполлонович.

Раздался какой-то шум, потом что-то тихо звякнуло стеклом об дерево.

— Это лекарство, — сказал Морозов ровно. — Успокоительное. Для Дарьи Павловны. Она страдает нервами, вы знаете. В таких условиях припадок может случиться в любую минуту. А припадок — это шум, это крик, это внимание. Нам не нужно внимание, Сергей Аполлонович. Нам нужно, чтобы она была тихая. Спокойная. Чтобы она спала.

— Что… что это за лекарство? — хрипло спросил Сергей Аполлонович.

— Хорошее, — ответил Морозов. — Проверенное. Вы передадите ей это при свидании. Скажете, что это от меня, что я о ней позаботился. Она поймет. Она умная женщина. А если не поймет, то вы объясните. Мягко и ласково, как вы умеете. Чтобы она не боялась. Чтобы она знала, что мы рядом.

В кабинете снова стало тихо. У меня похолодели пальцы и сердце заколотилось быстрее. Неужели Сергей Аполлонович все еще уверен, что Морозов именно тот, за кого себя выдает?

— Всеволод Саввич… — раздался шепот Сергея Аполлоновича. — Вы хотите сказать, что это…

— Я хочу сказать, — жестко оборвал его Морозов, — что вы возьмете эту чертову склянку. И вы передадите ее Дарье Павловне. И вы сделаете это завтра же. Потому что если она заговорит, заговорите и вы. И тогда уже никакие ходатайства, никакие связи, никакое имя не спасут вас ни от каторги, ни от позора. Вы меня понимаете?

Снова тишина.

— Я… я сделаю, — сдавленный голос Сергея Аполлоновича. — Я все сделаю.

— Вот и хорошо, — голос Морозова снова зазвучал мягко и покровительственно. — Вот и славно. Завтра, Сергей Аполлонович. Завтра. И помните, что от этого зависит не только ваша карьера. От этого зависит ваша жизнь. И жизнь Дарьи Павловны. И жизнь вашей супруги и детей.

Тяжелые шаги. На этот раз в сторону двери.

— И еще, Сергей Аполлонович, — заговорил он. Теперь его слова звучали так отчетливо, будто он стоял прямо за ширмой. — Если вы вдруг решите… передумать. Если решите обратиться куда-нибудь. Полиция. Прокурор. Кто угодно. Помните, что у меня длинные руки. Очень длинные. Я найду вас везде. Даже в Сибири.

Я медленно выпрямился и повернулся, чтобы скрыться в узком коридоре для прислуги. Но чуть не вскрикнул, потому что чуть не натолкнулся на Софью Ильиничну. Она стояла прямо у меня за спиной, и лицо ее было грозным и бледным. Я торопливо прижал палец к губам и замотал головой. Она не пошевелилась, уперев взгляд прямо мне в лицо.

Лязгнул замок, дверь кабинета открылась и раздались удаляющиеся шаги Морозова. Я кивнул Софье Ильиничне в сторону коридора для прислуги. Та отступила на шаг, пропуская меня вперед. Не издала при этом ни звука на мое счастье. Я кивнул и крадучись скользнул в темный узкий проход. Оглянулся. Строгая экономка по пятам следовала за мной. У буфета она распахнула дверь своей клетушки и легонько толкнула меня ладонью в плечо. Вдвоем в этом тесном помещении было даже тесновато.