Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 6)

Старуха вернулась с подносом, на котором дымилась маленькая кастрюлька и стояли две чашки.

— Вот, согрела чуток, — сладким голосом заговорила она. — Не побрезгуй, Аркаша. Одна у меня и радость, что чаек спитой заварить. По второму разу. Ей-богу, даже сахару не осталось. Песочек-то весь высыпала в утиль.

Она разлила по чашкам крепкую заварку, поставила на стол блюдечко с мелкими сухариками. И тут я заметил, как из-под подноса, которым она прикрывала всё это богатство, выглянула стеклянная розетка с наколотым сахаром. Такой продают в лучшей колониальной лавке. Старуха, впрочем, ловко отодвинула ее за самовар, будто так и надо.

— Вот так и живем, — вздохнула она, усаживаясь. — Ни сахару, ни хлеба, ни дров. А скоро, гляди, и вовсе по миру идти. Ты уж, голубчик, не оставь меня старую. Не для меня стараюсь, для Костеньки. Он ведь, сердешный, выйдет, а дома ни кола, ни двора. Все растащили, пока я тут глаза выплакала.

Я поднес чашку к губам, отхлебнул. Чай был хорош. Душистый, свежий, с явным привкусом смородинового листа. Никак не «спитой». Я поставил чашку, стараясь не выдать усмешки.

— Полно вам, Агафья Пантелеймоновна, — начал я осторожно. — Не так уж, видно, все и худо. Вон и чай у вас отменный, и сахар… — я кивнул на розетку, — кусковой.

Старуха на миг смешалась, но тут же замахала на меня руками, как на неразумного.

— Да что ты, милок! Это ж остатки! Последний кусочек берегла для гостя дорогого. Думала, зайдет кто, угостить надобно. Вот и припрятала от самой себя. А то уж месяц как на соли да на капусте сижу.

Она опять всхлипнула. Я отпил еще глоток, поставил чашку и сказал с мягкой улыбкой:

— А ведь у вас, Агафья Пантелеймоновна, как в той сказке про солдата и кашу из топора. Помните? Солдат попросил у старухи топор, сварил из него кашу, а туда и крупа, и масло, и соль.

Старуха нахмурилась, пожевала губами.

— Не пойму я тебя, Аркаша. Ты к чему сказки-то сказываешь?

Я откинулся на стуле, оглядел горницу.

— К тому, что вы мне все про пустой горшок да про сухарики, а в доме у вас и баранки на лавке, и хлеб белый, и сахар кусковой, и самовар, гляжу, начищен не хуже, чем при хозяине. И платье на вас новое, кашемировое. Да и щи, поди, в печи томятся, не с одной солью.

Старуха вспыхнула, заерзала, потом вдруг всплеснула руками и заголосила:

— Господи! Да что ж это деется-то! Люди добрые! Мальчишка безусый, а туда же, старухе не верит! Да я все это из-под земли достала, чтобы тебя, голубь мой, встретить честь по чести! Последнее из сундука вытащила! Себя обделила! А ты меня попрекаешь! Ох, горе-то какое, ох, дожила до седых волос, а всяк меня обидеть норовит!

Она закрыла лицо платком и затряслась, изображая рыдания. Но я видел, что платок сухой и ни один всхлип не сбивает дыхания.

— Полно, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я уже тверже. — Не за тем я пришел, чтобы с вас отчет о съестном спрашивать. Но и в бедность вашу, извините, не верю.

— Денег не дам! — старуха тут же убрала платок от лица и уставилась на меня остро и зло. — Ишь, глазастый какой! В дом его впустила, а он и баранки, и сахар углядел! Не дам денег, так Константину Егорычу и передай! Он мне захоронку свою не для того оставил, чтобы опять в карты все промотать…

— Речь не о деньгах, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я. — Мне нужна бумага.

— Какая-такая бумага? — подозрительно прищурилась кормилица.

— Бумага, которая хранится в угловой малой гостиной Кузнецова, — сказал я. — В среднем ящике комода под стопкой белья, если я не запамятовал.

— Ишь ты, хитренький какой! — снова завела старуха. — Бумагу ему! Я, конечно, неграмотная, но знаю, как ваше племя может одной только бумагой жизнь человеку испортить! Параска-то, стервь, тоже, видать, бумагу какую-то подмахнула, а сейчас она в королевишнах ходит, а Костенька-то мой…

— Ваш Костенька проиграл крупную сумму денег в карты, — не дожидаясь завершения причитаний, сказал я. — И расписку подписал, что должен.

— Не отдам! — взвизгнула старуха. — Ни полушки единой не отдам! Знать не знаю ни про какие бумаги!

— А вам и не потребуется, — жестко ответил я. — Бумага эта в двух экземплярах существует. Один здесь хранится. Другой у того, кому он в карты проиграл. И если кредитор его в суд с этой бумагой явится, чтобы долг взыскать, то сюда придут приставы и дом этот опечатают. И с молотка продадут.

— Батюшки! — ахнула старуха, схватившись за платок. — А я тогда куда?

— Это приставов не касается, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я. — Их задача — долг взыскать и кредитору отдать.

Старуха сжалась, глаза ее забегали. Со связки баранок на самовар, с самовара на вазочку с сахаром. Потом на меня.

— А тебе ента бумага на что? — спросила она. — Откудова я знаю, может ты сам же первый к приставам этим и побежишь!

— Если бы собирался, как думаете, сказал бы мне Константин Егорович про пуховый платок? — спросил я. — Ведь если бы не это, вы бы меня и в дом не впустили.

Старуха примолкла. На морщинистом лице отразилась работа мысли. Потом она вскочила.

— Показывай, где бумага твоя! — сказала она. — Только я с тобой пойду! И если надумаешь что стибрить…

Продолжая бубнить, старуха весьма бодро для своих лет устремилась в коридор. Распахнула передо мной дверь и отступила в сторону.

— Ищи давай свою бумагу, — сварливо сказала она, не сводя с меня взгляда.

Я огляделся. Со времени моего визита здесь ничего не поменялось. Даже запах перегара, кажется, все еще витал в воздухе. Я подошел к комоду, выдвинул средний ящик. Запустил руку под стопку белья, нащупал тонкую картонную папку.

— Показывай! — старуха тут же сунула свой нос.

Я развязал тесемку.

— Ты сказал одну только бумагу надо! — воскликнула она. — А тут целых три!

— Одну и заберу, — сказал я, покачав головой. Вторая и третья бумаги не внушали оптимизма. Одна была закладная на дом, а вторая — на другой займ, из банка. На пятьсот рублей. Да уж, дела-то у Кузнецова куда хуже, чем мне казалось.

— Только ты смотри, ежели приставы придут дом ентот описывать, Константин Егорович, когда выйдет, шкуру с тебя спустит! — старуха забрала у меня папку и прижала к груди.

— Конечно, Агафья Пантелеймоновна, — хмыкнул я.

— Параска-то, стервь такая, Константина Егоровича обобрала, а теперь подачками своими надеется прощение вымолить, — зло заговорил старуха. — По миру нас пустила, а теперь гостинцы шлет. Уууу, злыдня…

«Да уж, логика изумительная просто», — подумал я.

— Параска — это Прасковья Андреевна? — уточнил я.

— Она, змеища, — подтвердила мои подозрения старуха. — Она приходила три раза, но я на порог ее не впустила. Так теперь корзинки свои шлет, думает, я подобрею… А я не подобрею! И Константин Егорович, когда выйдет, с ней обязательно поквитается…

Я молча смотрел на старуху. Мне было ее даже немного жаль. Так что я не стал уточнять, что в проблемах Кузнецова она точно не виновата. Это же он хотел ее обобрать и выставить из ее же дома. А она теперь змеища, раз успешно защищалась.

— Спасибо за помощь, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я.

— Ты уж, Аркашка похлопочи там, может Костеньке моему срок скостят, — тон старухи сменился на сладкий. Она спешила за мной по пятам до самого порога. — Хороший он ведь у меня, я его еще с пеленочек помню…

— Хорошего дня, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я, выходя на крыльцо. И почувствовал облегчение, когда дверь захлопнулась. Не знаю, каким чудом у Кузнецова может получиться сохранить этот дом. Но это сейчас не моя забота.

Расписка была у меня на руках.

О том, что Кузнецов должен Мазурину три тысячи рублей.

Тому самому неведомому Мазурину, которого пока что никто в глаза не видел.

И тому же самому Мазурину, который был обозначен подрядчиком в отчете по имуществу Голеневых.

Хм.

А ведь это, пожалуй что, и есть основание для инициирования ревизии в дворянской опеке. Фамилия «Мазурин» сейчас фигурирует сразу в нескольких делах.

О страховом подлоге и об этих вот расписках в игорном клубе.

Это уже не подростковые фантазии.

Герман Петрович, как судебный следователь, сейчас этого Мазурина ищет. И я имею полное право заявить, что в отчете по делам моего поместья этот самый Мазурин является подрядчиком сразу по нескольким пунктам. И Сычев, если я верно все помню, несколько раз выступает его доверенным лицом.

И вот с этим уже можно идти в дворянскую опеку…

Я прибавил шаг.

Дом Веретенникова, с его облупившимися колоннами и каменным львом у крыльца, на ярком солнечном свете смотрелся еще более празднично. Внутри пахло все тем же деревом и сушеными травами, но теперь к запахам примешался аромат свежезаваренного чая с мятой и чего-то печеного.

Меня встретили, как старого знакомого. Дарья Спиридоновна сама взяла у меня портфель, провела в гостиную и усадила к столу. Веретенников, возбужденно потирая руки, тут же потребовал рассказать все без утайки.

Я рассказал. О том, как вошел в жандармское управление, как меня провели в комнату с решеткой, как ротмистр Селиванов сверлил меня глазами и задавал вопросы, от которых у меня и теперь холодело внутри. О том, что улик, кроме конверта, против инженера нет. И о том, что сам я, кажется, стал для жандармов фигурой, к которой они теперь будут присматриваться.

— Это плохо, — произнесла Дарья Спиридоновна, покачав головой. — Если они уже взяли тебя на заметку, то каждое твое движение теперь может быть истолковано против тебя.