Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 5)

По дороге у меня было время подумать, и я, наконец, впустил в голову ситуацию с Анной. Четыре векселя и доверенность. Самым очевидным в этой ситуации виделось пробраться в дом, найти эти бумаги, изъять их и уничтожить. Я поморщился. Даже странно было, что я вообще об этом подумал. Не иначе, как аркашкино подростковое сознание мне подобный ход продиктовало. Слишком уж много мне в последнее время приходилось заниматься всеми этими шпионскими играми, ночной слежкой и тайными проникновениями. А я же адвокат. Как мне вообще такое в голову могло прийти?

Против бумаг нужно действовать другими бумагами…

Я напряг память, вспоминая вексельное право.

Помнил я его довольно смутно, однако кое-какие моменты знал совершенно точно.

Во-первых, женщины не всегда имели право подписывать вексели. Безусловно могли только купчихи, работающие от своего имени. В остальном требовалось подтверждающая подпись мужчины. Мужа, отца или опекуна…

Хотя нет… Есть одна оговорка… Незамужные совершеннолетние девушки, обладающие недвижимым имуществом, могли ставить на векселях подпись, хоть и с оговорками…

Проклятье. Похоже, Морозов как раз этой лазейкой и воспользовался. Отсюда еще и доверенность.

И доверенность — бумага чертовски опасная. Если вексели Морозов вряд ли пустит в ход до прибытия «его высокопревосходительства», то насчет доверенности все сложнее. Эта бумага позволяла ему сделать очень многое. Морозов может от ее имени продать ее имение, заложить ее долю в родовом имуществе, снять деньги со счетов в банке или набрать новых долгов, о которых я даже не узнаю. И вот эту бумагу надо было как можно скорее аннулировать.

Тут есть вопрос, заверена ли эта доверенность нотариально. Про нотариуса Анна ничего не говорила, но учитывая близкое знакомство Морозова с Кутяповым, нужно исходить из того, что доверенность эта уже имеет полную силу.

А значит отменить ее возможно, только обратившись к старшему нотариусу окружного суда. Точнее, чтобы Анна обратилась. Или ее законный поверенный.

И я могу выступать таковым, как поверенный по родству. Но только мне понадобится подписанная доверенность от Анны.

Я покачал головой. Чтобы заполучить это, мне нужно будет в очередной раз пролезть в дом на Марьином спуске, желательно притащив с собой нотариуса. Я представил, как убеждаю Пильмана, что ему нужно в ночи, тайно лезть подземным ходом, чтобы заверить бумагу для брата и сестры, и мне стало смешно.

Я даже приостановился. Дорога в этом месте проходила по высокому берегу Волги. Лед, которым она была скована в центре, был покрыт полыньями и промоинами, изредка по краям от него отваливались небольшие льдины. Сегодня-завтра уже пойдет, это точно.

И тогда…

Я вернулся к доверенности, которую подписала Анна. Без ее подписи аннулирование доверенности не подпишешь. Значит, придется зайти с другой стороны — сделать применение доверенности невозможным.

Могу ли я это сделать?

Да, если добьюсь у дворянской опеки наложения ареста на наши земли, то и доверенности, и векселя потеряют всякий смысл.

В мою пользу то, что я уже наладил контакт с Веретенниковым. И есть все шансы, что этот эксцентричный чудак по одним только моим словам и исходя из чести сословия прямо на коленке подпишет постановление о секвестре земель.

Против меня то, что доказательств недобросовестности Сергея Аполлоновича у меня на руках нет. Соответственно, нет и гарантии того, что Веретенников при моем визите не поведет себя иначе. Например, потреплет по волосам, умилится и скажет что-то вроде: «Ах, я и сам когда-то был таким же! И считал своего опекуна заговорщиком…»

Правда, если прийти к нему с отчетом Сергея Аполлоновича и скрупулезно и по строчкам вместе его разобрать, то…

Над Волгой раздался треск, сразу несколько льдин с грохотом отломились от центрального массива и начали расползаться, обнажая темную водную гладь.

Стоп! Есть еще одно лицо, заинтересованное в этом деле! Горяинов! Который изо всех сил пытается добиться, чтобы железнодорожная ветка прошла через его земли. Дело это началось не вчера, оно уже как минимум год тянется. Мой отец категорически отказался пускать железную дорогу через свои земли, а значит, он как минимум в курсе обстоятельств общения Министерства путей сообщения с моим отцом. И он также может быть лицом заинтересованным в аресте земель Голеневых.

Да, он ведет дела с Сергеем Аполлоновичем, но если устроить встречу так, чтобы кроме Горяинова на ней присутствовал также и Веретенников…

Я тряхнул головой.

Слишком сложная манипуляция.

Сложная, но может сработать.

Повод нанести визит к Веретенникову у меня имеется — судьба нашего несчастного инженера. С которой также связан и Горяинов…

План начал складываться в более или менее четкую последовательность действий как раз, когда я шел уже по Рябиновой улице. На перекрестке я остановился. До дома Кузнецова было ближе, чем до дома Веретенникова, значит для начала загляну туда.

И я направился к приметному дому с башенкой на Причальной.

Никаких печатей, к счастью, на нем не было. Имущество Кузнецова пока что принадлежало Кузнецову. Но вот запущенным он уже смотрелся. Окна давно не мыли, стекла покрылись слоем пыли и грязных потеков. У крыльца свален какой-то хлам.

Я поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Прислушался.

Тишина.

Я постучал еще раз, теперь уже настойчивее.

Снова тишина.

Тихие шаги раздались в тот момент, когда я занес руку, чтобы постучать в третий раз.

— Хозяина нет дома, уходите! — раздался из-за двери надтреснутый старческий голос.

— Прошу прощения, а вы кормилица? — спросил я.

— Вам-то что за дело? — сварливо отозвался голос.

— Константин Егорович просил передать, что помнит ваш пуховый платок, — сказал я отчетливо, чувствуя некоторую абсурдность ситуации.

За дверью воцарилось молчание.

От автора:

Старый и Гуров снова объединились!

«Мы долго молча отступали…» Теперь это его война 1812 г. Офицер из 2026-го стал ефрейтором. Чтобы спасти своих, ему придётся пробиться в офицеры.

Глава 3

Лязгнул засов, потом дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щель выглянуло сморщенное старушечье лицо с острым носом и внимательными глазами.

— Чего надобно? — прошамкала старуха, с подозрением оглядывая меня.

— Меня зовут Аркадий Ильич Голенев, — представился я, приподнимая котелок. — Я пришел по делу от господина Кузнецова. Сказать мне все, увы, он не успел, только про пуховый платок кормилицы. Так что как к вам обращаться, я не знаю, не обессудьте.

— Агафья Пантелеймоновна я, — представилась старуха, приоткрывая дверь пошире, но на порог пока не впуская. — Что за дело у тебя?

— Из тех, которые на улице не обсуждают, Агафья Пантелеймоновна, — дипломатично сказал я и улыбнулся.

— Батюшки, совсем я старая из ума выжила, гостя на пороге мариную! — воскликнула Агафья Пантелеймоновна. — А уж я думала, все про нас забыли, все отвернулись. Одна я тут, как перст, сижу, горе мыкаю. И зайти-то не к кому, и выйти не с чем. Так-то, голубчик.

Она засуетилась, пропуская меня в сени. Пахло здесь сырым деревом, старой золой и сушёными травами. Половицы под ногами жалобно скрипели.

Я вошёл, снял котелок, огляделся. В прихожей было темно, но через открытую дверь в горницу пробивался скудный свет. Старуха, не переставая причитать, повела меня внутрь.

— Уж как беду-то нашу услыхали, так все и кинулись врассыпную, — завела она, усаживая меня на стул с высокой резной спинкой. — И приказчики, и дворня. Кто ж останется-то, когда хозяина в острог увели? А я куда денусь? Я его, Костеньку-то, с пеленочек выходила, всю душу в него вложила. А теперь вот маюсь, света белого не вижу. Есть, почитай, и нечего. Вон, вчера последний сухарик догладывала, слезами запивала.

Она утерла концом платка сухие глаза, покосилась на меня. Я слушал молча, сочувственно кивая. В первое мгновение ее слова и впрямь тронули. Старый человек, один, в пустом доме, без хозяина, без прислуги. Что может быть печальнее?

— И печку-то топить нечем, — продолжала она, присаживаясь напротив и подпирая щеку. — Дрова кончились, а на заднем дворе одни щепки гнилые. Пойду, бывало, соберу, что у забора осталось, принесу, затоплю, да только толку, дым один. Вчера хотела щей сварить, да пусто в горшке. Одна вода с солью. С горя и спать легла не евши.

Она всхлипнула, и я уже готов был поверить, что передо мной и впрямь мученица, как вдруг взгляд мой упал на стол в углу. Там, на чистой скатерти, стояла глиняная миска, накрытая полотенцем, а из-под нее выглядывала краюха белого хлеба. Рядом, на лавке, лежала связка баранок. Я отвел глаза, но мысль зацепилась.

Старуха между тем, заметив мой взгляд, засуетилась.

— Да что это я, гость на пороге, а я его не попотчую! — заохала она. — Только вот угощать-то и нечем, хоть стреляй в потолок. Одна картошка вареная в подполе. Да и та, поди, прорастать начала. Ты уж не обессудь, голубчик. Бедность наша не порок, да уж больно зла.

Она вскочила, юркнула за занавеску, и оттуда послышался звон посуды и шуршание. Я остался сидеть, оглядывая горницу внимательнее. Стены оклеены не самыми дешевыми обоями, потемневшими, но целыми. В углу икона в серебряном окладе, перед ней лампада. На окнах шторы плотные, с кружевным подзором. Пол выскоблен добела. И пахнет не запустением, а вполне сытым теплом.