Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 4)

Он слушал, подавшись вперёд, сцепив руки на прутьях.

— Выход? — повторил он глухо. — Какой еще выход? Разве что могила. Меня окрутили, обобрали и заперли. Кому я теперь нужен?

Я помолчал, глядя ему в глаза.

— Кое-кому вы нужны даже больше, чем подозреваете… — проговорил я и подмигнул.

Кузнецов вздрогнул. Он прекрасно понял, что о чем я говорю. О расписке. Той самой расписке, которую он подписал в Клубе приказчиков. И из-за которой пытался отсудить у вдовы своего компаньона ее собственность. И которая все еще существует. Надзиратель, которому, видимо, наскучило, громко зевнул:

— Ну, вы тут, господа хорошие, не тяните. Время-то идёт. А то, может, кликнуть кого, чтоб купца в карцер отвезли? Он, похоже, устал.

Кузнецов встрепенулся, бросил на надзирателя злобный взгляд, но тут же опять уставился на меня.

— Ладно, — сказал он хрипло. — Считай, заинтересовал. Говори, что за выход. И что у тебя за условия. Только без твоих адвокатских штучек. Я человек простой, мне в глаза правду говори.

Я улыбнулся. Первый шаг был сделан. Оставалось самое трудное, так повести разговор, чтобы и надзиратель ничего не заподозрил, и Кузнецов сам подошел к тому, ради чего я пришел.

Надзиратель, по-видимому, решил, что разговор становится слишком мирным, и счел нужным вставить свое слово:

— Вот-вот, купец, учись у господ, как разговаривать надобно. А то все кулаками да глоткой. Может, глядишь, и выйдешь пораньше. Ежели, конечно, господин хороший за тебя словечко замолвит.

Он подмигнул мне с видом заговорщика. Но я невозмутимо кивнул, принимая игру.

— Все возможно, — сказал я, после чего придал голосу намеренную неуверенность. — Но для начала нам нужно обсудить… как бы это выразиться… некоторые детали, касающиеся вашего прошлого. В частности, то, о чем вы, вероятно, не хотели бы распространяться при посторонних.

Кузнецов сначала побледнел, потом на скулах его заходили желваки.

— Да ты, я смотрю, все не уймешься никак, змееныш… — прошипел он, и лицо надзирателя тут же снова стало заинтересованным. — Мало тебе, что я здесь, в замке гнию, хочешь, чтобы меня еще и в Сибирь сослали⁈

Я молча пожал плечами.

— Воля ваша, Константин Егорович, — сказал я почти равнодушно. — Вас выпустят в ноябре. И вы можете или вернуться к себе домой, или…

Я не закончил. Предоставил ему самому представить, что произойдет, если его долговую расписку пустят в ход, пока он тут сидит.

— Что-то мне не нравится, о чем вы здесь толкуете, — надзиратель зло сплюнул, подошел к Кузнецову и схватил его за локоть. — Время вышло. Ступайте восвояси, барин.

На Кузнецова жалко было смотреть. Лицо его исказилось, будто он снова готов разрыдаться. Руки затряслись.

— Постойте! — выкрикнул он. — Подождите!

— Нечего тут ждать! — рыкнул надзиратель и рывком поднял его с табурета.

— Аркадий… это… Ильич… — Кузнецов с трудом выталкивал слова. — Кормилица у меня дома. Ты ей… это… передай…

Надзиратель уже тащил его прочь из приемной.

— Передай, что я… — Кузнецов упирался, выворачивая шею и почти с мольбой смотрел на меня. — Передай, что пуховый платок ее я помню, вот что. И возьмешь тогда, что тебе надобно…

— Молчать! — рявкнул надзиратель, приложив Кузнецова о дверной косяк. Тот охнул. Надзиратель втолкнул его в дверной проем, после чего дверь с лязгом захлопнулась.

В комнате для свиданий воцарилась гулкая тишина. Я постоял с минуту, собираясь с мыслями и повторяя про себя слова Кузнецова. Пуховый платок, значит. Кормилица. Где именно лежала расписка, я помнил из нашего разговора. Возможно, сейчас за домом присматривает кормилица, которая меня впустит, если я скажу ей про пуховый платок. Что ж, скоро я это узнаю.

И если сработает, то по крайней мере одна расписка будет у меня в руках. Я поправил котелок, подхватил портфель и вышел в коридор. Там меня уже ждал давешний усатый надзиратель.

— Ну-ка, господин хороший, — процедил он, заступая мне дорогу, — не спеши. Пойдем-ка к помощнику. Он с тобой потолковать желает.

Я ничего не ответил, лишь коротко кивнул. Пусть ведут. Мне было ясно, что после моего разговора с Кузнецовым эти господа решили показать, кто в этих стенах хозяин. Что ж, посмотрим.

Меня провели не обратно в канцелярию, а в небольшую боковую комнатушку, почти без мебели. Голый стол, пара табуретов. На стене висела порыжевшая от сырости карта железных дорог. Пахло кислыми щами и табачным дымом. За столом, развалясь на стуле, сидел худой человек с бегающими глазками и бакенбардами, которые он то и дело нервно приглаживал. Рядом, у двери, встал мой провожатый, а снаружи маячил еще один, в шинели.

— Голенев, так-так, — помощник постучал пальцами по столу, оглядывая меня как некий диковинный экспонат. — Молодой человек, а туда же, по тюрьмам шастает, с арестантами шушукается. Не рано ли?

Я молчал, глядя ему в переносицу.

— Вот что, — он вдруг подался вперед, — у нас тут порядки строгие. И разговоры ваши мне, признаться, не по нраву. А ну, покажи, что у тебя в портфеле. И карманы выверни.

Он откинулся на спинку, ожидая, что я покорно исполню. Усатый надзиратель шагнул ко мне, протягивая руку к портфелю. Я отстранился, сделав ровно полшага назад, и сказал холодно, но вежливо:

— Извольте, господин помощник, остановиться. Обыскивать меня вы не имеете никакого права.

Он вскинул брови, губы его растянулись в нехорошей улыбке.

— Это почему же? Ты где находишься, знаешь? Здесь мои права, и я могу хоть вверх дном тебя перетряхнуть, если сочту нужным. Ты мне не закон читай, щенок.

Я выдержал его взгляд, не опуская глаз.

— Напрасно вы так, сударь, — сказал я. — Я, во-первых, не арестант и не подследственный. Я посетитель, допущенный к свиданию в установленном порядке, билет на которое выписан самим господином смотрителем. Во-вторых, по Уставу о содержащихся под стражей, досмотр посетителей производится при входе, что и было сделано вашим же надзирателем. Повторный обыск без явных на то оснований есть превышение власти и оскорбление личности, а я, как вам известно, хотя и молод, но служу при присяжном поверенном и знаю законы не хуже вашего.

Помощник побагровел. Желваки заходили под кожей.

— Да я тебя!.. — начал он, привставая.

— В-третьих, я дворянин, — продолжал я ледяным тоном. — И какое бы то ни было насильственное действие надо мной, к тому же без достаточных к тому оснований, будет немедленно обжаловано через моего патрона в губернском правлении и у прокурора. Смею вас заверить, что рвение ваше тогда будет оценено по достоинству.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном громко залаяла собака. Помощник смотрел на меня, не мигая. Усатый надзиратель топтался рядом, не зная, куда деть руки. Наконец помощник шумно выдохнул, пригладил бакенбарды и криво усмехнулся.

— Гляди-ка ты, образованный, — язвительно проговорил он. — Ну-ну. Ишь, как заговорил. Ладно, ступай. Но смотри мне, еще раз сюда явишься, я тебе такую встречу устрою, что до конца дней помнить будешь. И дружкам своим адвокатским передай, пусть сюда не лезут. А то ведь тюрьма, знаешь, и оступиться может.

Он кивнул на дверь. Я кивнул.

— Благодарю за заботу, — сказал я, не меняя тона. — Но я, с вашего позволения, не из пугливых. И двери этой тюрьмы, думаю, мне еще предстоит открывать не раз. Всего хорошего.

Усатый надзиратель, все еще сверля меня злым взглядом, пошел вперед. Я последовал за ним по коридору. На сей раз он вел меня каким-то обходным путем. Мимо железных дверей с маленькими глазками, мимо лестницы, уходившей в подвал, откуда тянуло ледяной сыростью и чем-то нежилым. Надзиратель молчал, но я чувствовал, как он время от времени бросает на меня косые взгляды.

У самых ворот он вдруг остановился, будто вспомнив нечто важное, обернулся и сказал вполголоса:

— А все же зря вы так с ним, барин. Ох зря. У нас тут свои люди, свои порядки. А вы вон какой… видный. Неровен час, останетесь как-нибудь невзначай. Тюрьма, она и благородного принять может.

— Я учту, — кивнул я и изобразил чуть растерянную улыбку. — Если хотите знать, мне не по себе. Жуткое тут у вас место.

— Вы смотрите, барин, может и передумаете на эту дорожку-то ступать, — покровительственно проговорил он. — А то знаю я этих… — он мотнул головой в ту сторону, откуда мы пришли. — Вы их из-за решетки крючкотворством своим вытащите, а они потом вам же и по башке настучат…

— Я не защищаю преступников, — сказал я. — Только тех, кто по ошибке здесь оказался.

— Это Кузнецов что ли твой по ошибке? — хохотнул надзиратель.

— Нет, этот не по ошибке, — уверенно ответил я.

— Эх, хороший вы человек, барин, как я посмотрю, — усатый вздохнул и посмотрел на меня со этакой снисходительной нежностью. — Сын у меня такой же вот… Тоже идейный.

— Вы тоже хороший человек, — сказал я и протянул ему руку. — Спасибо вам.

— Вот вы чудак-человек! — рассмеялся надзиратель. — Мне-то за что спасибо? Что до выхода проводил?

— За понимание и чуткость, — серьезно сказал я. — Это дорогого стоит.

Надзиратель усмехнулся в усы, но руку мне пожал. Вот и отлично. Теперь он меня запомнит по-хорошему, а не только как обнаглевшего юнца, который не позволил себя обыскать. На полноценный контакт в уездной тюрьме это пока что не тянет, но с чего-то надо начинать.

Надзиратель смутился, махнул рукой и отодвинул засов. Калитка отворилась, впуская в темный дворик поток солнечного света. Я вышел, щурясь, и меня тут же окутало тепло весеннего дня, запах талой земли, навоза и распускающихся почек. От резкой смены на мгновение даже закружилась голова. Я даже поймал себя на мысли, что мне захотелось припустить от этих мрачных стен бегом. Я даже рассмеялся этой своей мысли и неспешным шагом направился обратно.