Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 3)

Это было приземистое здание из красного кирпича, окруженное высоким забором с торчащими вверх заостренными бревнами. Пахло вокруг не прелью и навозом, как в городе, а чем-то кислым, сырым и холодным, несмотря на солнце. Я остановился у тяжелых ворот, собираясь с духом. В тюрьмах мне приходилось бывать неоднократно. Но к этой атмосфере, пожалуй, все же невозможно привыкнуть. Я поежился, как от холода. Мысленно сосчитал до десяти и дернул ржавую ручку звонка.

Где-то в глубине раздался дребезжащий звук. Прошло минуты две, прежде чем в калитке, прорезанной прямо в толще ворот, со скрежетом отворилось небольшое окошко.

— Кого несет? — раздался равнодушный голос, и в проеме показались настороженные глаза под косматыми бровями.

— Голенев Аркадий Ильич, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно солиднее и старше. — Письмоводитель присяжного поверенного… Господина Емельянова.

— К кому? — буркнул надзиратель.

— К арестанту Кузнецову Константину Егоровичу, — ответил я.

Окошко с лязгом захлопнулось. За воротами послышались шаги, звон ключей, потом тяжелый засов сдвинулся. Калитка отворилась ровно настолько, чтобы я мог протиснуться боком.

Я очутился в узком дворе-колодце между внешней стеной и мрачным фасадом тюрьмы. Пахнуло сыростью, карболкой и кислыми щами. Двор был вымощен камнем, но кое-где между плитами уже пробивалась робкая трава. Надзиратель, рослый, усатый, в черном мундире с потускневшими пуговицами, оглядел меня с ног до головы.

— Оружие, бумаги, запрещенные предметы? — отрывисто спросил он, поигрывая связкой ключей.

— Только портфель с бумагами, — я приподнял портфель.

— Ну, пойдем. Сначала к смотрителю, на доклад.

Мы вошли внутрь. Внутренний коридор встретил меня полумраком, гулкими звуками наших шагов и стылым холодом. Здесь весна не ощущалась вовсе. Стены, выкрашенные темно-зеленой масляной краской до середины, а выше грязно-белой, были покрыты надписями и царапинами. Под потолком горела керосиновая лампа.

Меня провели в канцелярию. Это была небольшая комната с решетками на окнах, несмотря на то, что окна выходили во внутренний двор. За столом, заваленным бумагами, сидел пожилой, полный человек с испитым лицом и большими залысинами. Мундир его был расстегнут, а на шее висел серебряный крест.

Он поднял на меня тяжелые, слезящиеся глаза.

— С чем пожаловали, господин… — он заглянул в бумажку, которую положил перед ним надзиратель, — Голенев?

— Я хотел бы получить билет на свидание с Кузнецовым Константином Егоровичем, — четко ответил я. — По личному делу. Родственником не являюсь. Это возможно?

— Билет на свидание, значит, — произнес он наконец, растягивая слова. — Что ж, дело законное. Пятьдесят копеек.

Я вытащил из кармана полтинник и положил на стол. Смотритель небрежно сгреб его в ящик, достал из стола бланк из плотной серой бумаги. Обмакнув перо в чернильницу, он начал медленно выводить фамилии, даты, время.

— Свидание разрешается в общей комнате, в присутствии надзирателя, — бубнил он, не поднимая головы. — Продолжительность тридцать минут. Передачи воспрещены. Ежели что передать хотите, только через контору тюрьмы.

Я слушал, кивая. Пока он писал, я невольно смотрел в окно. Сквозь грязное стекло и решетку был виден кусочек ярко-голубого неба и ветка с набухающими почками. «Нельзя к этому привыкнуть, — подумал я. — И неважно, в каком ты времени…»

— Вот, — смотритель снял билет с промокашки и подал мне. — Пройдете в приемную. Пристав Жучкин вас проводит. Свидание начнется через четверть часа, в два пополудни. Ступайте.

Он кивнул тому самому усатому надзирателю. Он взял билет, придирчиво его осмотрел и мотнул головой, приглашая следовать за ним.

Мы шли по лабиринту темных коридоров. Железные двери с глазками, гулкое эхо, откуда-то издалека доносился заунывный, тоскливый мотив — это пели в одной из камер. Где-то за стеной громыхнуло железо.

Приемная оказалась вытянутой комнатой, разделенной надвое решеткой, за которой стоял стол и стулья. На моей стороне была лишь узкая деревянная скамья у стены. Надзиратель впустил меня, сверился с часами, висящими на стене, и вышел, оставив дверь полуоткрытой.

Я присел на скамью и приготовился ждать. Сам разговор с Кузнецовым я не планировал, сначала хотел посмотреть на его состояние. В последний раз я его видел в зале суда, из которого его вывели под конвоем. И дальнейшей его судьбой уже не интересовался. С одной стороны, прошло немного времени, всего-то чуть больше двух недель. С другой… тюрьма способна сломать и за меньший срок.

Наконец, за решеткой послышались шаги.

Глава 2

Я стоял у решетки в расслабленной позе. Кузнецов остановился по ту сторону, вцепившись пальцами в железные прутья. Его серый арестантский халат был расстегнут на груди, открывая несвежую рубаху. Волосы, давно не стриженные, падали на лоб, а воспаленные глаза, с красными прожилками впились в меня с такой ненавистью, что мне даже на секунду захотелось отступить.

— Ты-ы-ы… — выдохнул он с удивлением и злобой. — Явился-таки, змееныш! Полюбоваться пришел, как Константин Егорыч за решеткой сидит? Ну, гляди, гляди, любуйся, пока цел!

Он ударил по решетке ладонями. Надзиратель, стоявший у стены, лениво кашлянул:

— Потише, купец. Тут тебе не трактир, чай.

Кузнецов не обратил на него внимания. Его лицо перекосилось, и он заговорил быстро, захлебываясь, перескакивая с одного на другое:

— Думаешь, я не знаю, кто меня под монастырь подвел? Ты, щенок конторский! Ты бумаги передернул! Из-за тебя меня суд ни в грош не поставил, из-за тебя я теперь в этом смраде гнию, пока ты по солнышку разгуливаешь, франт эдакий!

Он перевел дыхание, и из глаз его брызнули злые слезы.

— Разорили! По миру пустили! Жена-покойница небось в гробу перевернулась, глядючи, как ее Константина Егоровича в кандалы рядят! А всё ты, змееныш!

Я молчал, выдерживая его взгляд. Когда его поток брани на мгновение иссяк, я негромко, но твердо произнес:

— Вы, Константин Егорович, напрасно вините меня в решении суда. Я исполнял лишь то, что было мне поручено. И если бы вы в зале суда не кинулись на Прасковью Андреевну с кулаками, то, возможно, не оказались бы здесь.

Кузнецов взревел:

— Молчи, паскуда! Выйду, шкуру с тебя спущу! Своими руками удавлю, вот те крест!

Он перекрестился, размашисто, почти исступленно. Надзиратель хмыкнул:

— Гляди-ка, божится. А сам, небось, завтра же в ногах у смотрителя валяться будет, чтоб свиданку пораньше дали.

Кузнецов резко обернулся к нему:

— Ты, служба, свое дело знай, стой да помалкивай! А мне с этим… этим… — он задохнулся, не находя слов, — мне с ним говорить надобно!

Он вновь уставился на меня, но теперь в его взгляде сквозь злобу проступило что-то затравленное и даже жалкое.

— А впрочем, — вдруг уронил он глухо, — чего мне тебя бояться? Здесь меня не достанешь. Тут стены толстые, замки крепкие. А выйду, так и время еще будет. Посижу, отдохну. На казенных харчах. А ты, щенок, бегай пока, оглядывайся. Выйду, все припомню.

Он ухмыльнулся, обнажив желтые зубы, и отошел от решетки, плюхнувшись на табурет. Надзиратель, прислонившись к стене, насмешливо прищурился:

— Ишь, размечтался. «Выйду»… Ты, мил человек, сначала выйди. А то, может, тебе еще годков накинут за буйство-то. Вон, барин говорит, ты в суде драку учинил. За такое по головке не гладят.

Кузнецов зло зыркнул на него, но промолчал, лишь нервно забарабанил пальцами по колену.

Я сделал шаг ближе к решетке и заговорил негромко:

— Напрасно вы, Константин Егорович, полагаете, что, выйдя из этих стен, вы освободитесь от всех забот. Уверяю вас, есть обстоятельства, которые не исчезнут ни от срока, ни от смены места. И они могут оказаться куда более неприятными, чем ваше нынешнее положение.

Он вскинул голову, прищурился.

— Ты о чем это? Какие еще обстоятельства?

Я позволил себе едва заметную улыбку.

— Я говорю о тех бумагах, которые, как вы, вероятно, помните, существуют в единственном числе и хранятся не у вас. И о людях, которые ждут своего часа, но не будут ждать вечно.

Кузнецов побледнел. Пальцы его, до того барабанившие по колену, замерли. Он медленно поднялся, опять подошел к решетке и уставился на меня меня с подозрением и внезапным страхом.

— Какие бумаги? — спросил он хрипло. — Ты о чем толкуешь, щенок?

Надзиратель, заметив перемену, отлепился от стены и подошел ближе, делая вид, что поправляет портупею.

— Ну-ну, разговоры пошли деловые. Вы там, часом, не о запрещенном чем? А то мне слушать ни к чему, а доложить, так это я мигом.

Я повернулся к надзирателю с самым спокойным видом.

— Не извольте беспокоиться, сударь. Речь идет исключительно о делах конторы, о бумагах, имеющих отношение к имуществу. Все в рамках закона.

Тот недоверчиво хмыкнул, но отступил.

Я вновь перевел взгляд на Кузнецова. Теперь его лицо выражало растерянность, губы подрагивали. Он вдруг заговорил неожиданно тихо, почти шепотом:

— Слушай, ты… Аркадий… Ильич… Ты зачем пришёл? Не просто ж посмотреть? Ну? Говори, раз уж пришел. Чего тебе надобно?

Я выдержал паузу, давая ему почувствовать, что инициатива перешла в мои руки.

— Я пришел, чтобы предложить вам выход, Константин Егорович. Точнее, сказать, что его еще можно найти.