Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 2)

Емельянов вскинулся:

— Именно! Именно, ваше высокоблагородие! Никаких доказательств! Одна лишь фантазия экзальтированной особы! Моя доверительница не могла украсть! Она не воровка! Ее оклеветали!

Он почти кричал, брызгая слюной, и выглядел при этом не очень убежденным. Я, не упуская момента, вполголоса заметил:

— А про гостиницу и про Сычева-то и забыл. Ишь, как за юбку держится. Не иначе, сам влюблен.

Приказчик рядом всхлипнул от смеха и, уже не скрываясь, проговорил:

— Да тут, видать, не один Сычев! Тут цельный хоровод!

Рыков, услышав краем уха, вскочил с места.

— Молчать! — загремел он. — Я сказал, молчать! Вы! — он ткнул пальцем примерно в моем направлении, и я на миг похолодел, но судья смотрел куда-то правее, на мастерового с гармошкой. — Вон из залы! Оба вон!

Мастеровой и его сосед, ворча, поднялись и, шаркая сапогами, двинулись к выходу. Но на их место тут же придвинулись другие.

Судья опустился на стул, поправил сбившееся пенсне. Было видно, что он изо всех сил пытается сохранить остатки достоинства. Я почти мог прочитать мысли в его голове. Он и хотел бы помочь Сергею Аполлоновичу, но сейчас вынести решение в его пользу, значит окончательно уронить себя в глазах зала.

Повисла долгая пауза. Секретарь, не поднимая головы, ждал. Сергей Аполлонович стоял, опустив руки и уставившись на носки своих ботинок.

Наконец судья Рыков шумно выдохнул, снял пенсне и, потирая переносицу, произнес устало, но громко:

— Суд, рассмотрев изложенное и принимая во внимание вновь открывшиеся обстоятельства, полагает необходимым производство дополнительного дознания. Ходатайство защиты об изменении меры пресечения — отклонить. Подсудимую Никифорову оставить под стражей. Материалы дела передать судебному следователю.

«В яблочко, господин судья!» — подумал я.

Он договорил и, не глядя ни на кого, кинул колокольчик на стол. Тот звякнул жалобно и затих.

В зале поднялся настоящий гвалт. Публика, дорвавшаяся до скандала, не спешила расходиться. Мои соседи хлопали друг друга по плечам, обсуждая подробности.

Емельянов стоял, не шевелясь, и только желваки на скулах ходили все быстрее. Потом он медленно повернулся к Дарье. Она подняла голову, но ее лицо было какое угодно, только не виноватое. Конвойные подхватили ее под руки и вывели из зала. Сергей Аполлонович, ни на кого не глядя, вышел следом.

Судья Рыков прокашлялся и торопливо открыл ту папку, которую отложил перед делом Никифоровой.

— Что там у нас по долговой расписке Агапова к Терехину? — раздраженно спросил он у секретаря.

— Дело по иску купца Агапова к мещанину Терехину о взыскании семи рублей с полтиной по залоговой расписке… — прогнусавил секретарь. Я прижал к груди портфель и стал осторожно пробираться к выходу.

Когда мне это удалось, ни Сергея Аполлоновича, ни конвоя в коридоре уже не было. Зато у окна вышагивал из стороны в сторону Митяй. Увидев меня, он тут же бросился навстречу.

— Что там? — жадно спросил он. — Я не успел на суд, но меня на крыльце только что чуть не сбил твой Емельянов. Ну и видок у него был, краше в гроб кладут…

— Все штатно, — я подмигнул.

— Не отпустили? — радостно воскликнул Митяй.

— Неа, — я мотнул головой и поневоле расплылся в улыбке. Победа пока что была не окончательной, но уже существенной. — Судья изо всех сил пытался Емельянову помочь ее вытащить, но…

Я развел руками и сделал простодушное лицо.

— Что ты там натворил такого? — спросил Митяй. — Тебе же даже говорить было нельзя.

— Говорили бумаги, — усмехнулся я. — А я так, шептал немного…

— Кстати о бумагах, — голос Митяя стал деловитым. — Мы с тобой договаривались, что после этого суда ты отдашь фотокарточки.

— Но… — начал я. Уговор действительно был. Только я не знал тогда, что суд случится так скоропостижно, буквально этим же утром. Времени на опознание у меня не случилось.

— Ага, на попятный хочешь пойти? — прищурился Митяй.

— Нет, — я покачал головой и сунул руку в карман. — Уговор есть уговор. Только давай ты мне кое-что пообещаешь, ладно?

— Сначала скажи, что, — хмыкнул Митяй, сунув руки в карманы.

— Я отдам тебе фотографии, а ты мне принесешь список их героев, — сказал я.

— Ладно, — после очень короткой паузы, кивнул Митяй.

— И вот еще что, — я достал пачку фотокарточек. — Про Кузнецова…

— Что про Кузнецова? — настороженно спросил Митяй.

— Суд над ним уже был? — спросил я.

— Да недели две еще назад, — с облегчением пожал плечами Митяй, будто ожидал какого-то другого вопроса. — Но отпускать его никто и не думал даже, ему в замке куковать аж до самого ноября.

— Он в уездной тюрьме? — уточнил я.

— Ну да, а где же ему еще быть? — пожал плечами Митяй. — Судья был в хорошем настроении, хотел Кузнецова на четыре месяца закрыть всего, но тот вспылил, слово за слово, и четыре превратилось в семь. Так что кукует, родненький, с видом на Волгу через решетку…

— Очень хорошо! — я улыбнулся еще шире. — Держи фотокарточки. Или, если хочешь, можем вместе к Герману Петровичу их занести.

— Не… — Митяй насупился. — Слушай… У меня… это… Тоже просьба будет. Давай ты не станешь Герману Петровичу рассказывать, что это ты меня в тот дом привел?

— Что так? — удивленно спросил я.

— Да… Так неловко… — замялся Митяй.

— Давай уже, вываливай, — я хлопнул его по плечу. — Начал, так говори.

— Понимаешь… — Митяй нахмурился. — Он мне с самого раннего утра про тебя только и говорил. Мол, сообразительный, смекалистый, бесстрашный. А я у него получаюсь тюфяк тюфяком. Только переписывать бумаги мне и можно доверить, да и то нельзя.

— Понял, — кивнул я. — Хочешь показать, что ты тоже молодец.

— Ну… — Митяй покраснел. — Вроде того… Хотя нет. Не надо, наверное. Я сейчас когда это словами сказал, понял, что это как-то… как-то…

— Все нормально, — сказал я. — Не стану я говорить, что это я про дом узнал. Скажи, что сам все выведал. Услышал слухи, залез проверить. Фотокарточки взял, чтобы сообщники не умыкнули.

— И ты… не обижаешься, что я всю твою славу себе, получается, присваиваю? — Митяй уставился на меня немигающим взглядом.

— Неа, — я мотнул головой. — Если хочешь знать, мне это даже выгодно. Я бы, наверное, даже сам тебя об этом попросил.

— А тебе-то это зачем? — удивился Митяй.

— Это он сейчас меня хвалит, — усмехнулся я. — Потому что я ему почти проигранное дело обратно в руки вернул своими бумагами. Это я сейчас сообразительный, а завтра опять стану тем, кто сует свой длинный нос, куда не просят.

— Хах… — фыркнул Митяй. — Точно, с него станется. Да и с тебя…

Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Я протянул ему фотографии.

— Список наших героев, помнишь? — сказал я.

— Обижаешь, — хмыкнул Митяй, забирая карточки. Он выглядел повеселевшим, глаза заблестели. — А что это ты так обрадовался, что Кузнецов в тюрьме? Тебе-то что с того?

— Если бы он еще под следствием сидел, то меня бы к нему не пропустил никто, — ответил я.

— Так ты что же, хочешь его навестить? — спросил Митяй. — Прямо сейчас? А Емельянов твой тебе выволочку не устроит, за то, что в контору не вернулся?

Я посмотрел на портфель в своих руках. Вообще, в словах был резон. Но бумаг Сергея Аполлоновича в этом портфеле все-таки не было. Только письменный прибор, запас чистой бумаги и печать. А скидал я все в портфель Александра Сергеевича. Но если сейчас пойти в контору, то пропущу день. Присутственные места не всегда работают после обеда.

— Емельянову сейчас не до меня, — усмехнулся я. — А с портфелем я солиднее выгляжу.

— Ну-ну… — Митяй покачал головой. — Расскажешь потом, как прошло?

— Обязательно, — пообещал я, и мы вместе вышли на улицу, где вовсю припекало апрельское солнце. Пожалуй, впервые сукно моего сюртука мне показалось излишне теплым.

Топать до тюрьмы было довольно далеко, минут сорок спешным шагом. Я шагал то по доскам тротуаров, то по мостовой. Обширные лужи подсохли, оставив на тех дорогах, которые еще не домостили, широкие серые кляксы с потрескавшимися краями. В сторону тюрьмы раньше я никогда не ходил, знал только, что если идти по Рябиновой, которая в конце превращается в Сызранский тракт, то справа, между дорогой и берегом, эта самая тюрьма и будет стоять. Вряд ли я промахнусь.