Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 24)

— Тихон Игнатьевич, — сказал Александр Сергеевич. — Мы возьмемся. Но заплатите вы не втрое, а обычно. Я не беру с людей лишнего за то, что они хотят сохранить достоинство. Полторы тысячи рублей.

— Александр Сергеич, голубчик, побойся Бога! — Тихон Игнатьевич тяжело опустил кулак на колено. — Полторы тысячи целковых за бумажку, которой цена три копейки в базарный день? Да у меня на пристани баржи с овсом стоят, фрахт горит, капитаны аванс трясут! Откуда у меня сейчас живые деньги? Вся касса в обороте!

Александр Сергеевич усмехнулся и поправил плед. По лицу было заметно, что деятельность его уже утомила, да и голова побаливает. Но у торга свои правила, лицо нужно держать, несмотря на головную боль и все прочее.

— Тихон Игнатьевич, почтеннейший, вы платите не за бумажку, — чеканно проговорил Александр Сергеевич. — Вы платите за то, чтобы в следующее воскресенье Его Сиятельство граф не прислал вашей дочке отказную записку. Ежели этот вексель через три дня на бирже всплывет, его никакой лед на Волге не удержит. Опротестуют враз. И прощай тогда ваше родство с сиятельными особами. Будете зятька среди местных мещан искать.

— Ты мне зубы не заговаривай, Саша. Знаю я тебя. За что полторы тысячи-то? Давай за тысячу сойдемся? Пятьсот сейчас, пятьсот как бумагу на стол положишь.

— Тысяча триста рублей, Тихон Игнатьевич, — подался вперед Александр Сергеевич. — И это моя крайняя цена. Из них восемьсот мне и Аркадию, а пятьсот на расходы. Риск, Тихон Игнатьевич, нынче дорог. Каждому, кто язык держать за зубами должен, платить надобно.

Купец долго молчал, глядя в окно. Потом полез во внутренний карман сюртука, достал пухлый кожаный бумажник и отсчитал на стол пачку крупных, «радужных» сторублевых купюр.

— Твоя взяла, законник, — сказал он Тут шестьсот пятьдесят рублей задатка. Остальное, как вексель мне в руку вложишь. Но смотри у меня, ежели хоть одна живая душа в городе про карты узнает, я тебя в Волге утоплю, и никакой закон не спасет.

— Будьте покойны, Тихон Игнатьевич, тайну сословия чту свято, — Александр Сергеевич ловко сгреб деньги и убрал их под плед. — А теперь давайте бумагу оформим, чтобы у полицмейстера, упаси Бог, вопросов не возникло, за что вы мне деньги платите. Писать будем благопристойно. Аркадий, ты не мог бы…

Я понимающе кивнул, встал со стула и переместился за рабочий стол Александра Сергеевича.

— Как бумагу? — всполошился купец. — Так мы что же, в бумаге этой укажем про вексель, карты и все прочее?

— Ни в коем случае, — ответил я, выкладывая перед собой лист гербовой бумаги. — Договор мы оформим на ведение ваших юридических дел, проверке торговых книг и очистке их от недоимок.

Купец расслабленно развалился на стуле, пока я старательно скрипел пером. Изредка я поглядывал на Александра Сергеевича. Щеки его побледнели, он выглядел уставшим. Я вписал в договор пункт о том, что непредвиденные расходы покрываются за счет доверителя, посыпал чернила песком, подул. И протянул купцу.

Тот перечитал внимательно, шевеля губами. Кивнул.

И поставил свою размашистую подпись.

— Вы поправляйтесь только, Александр Сергеевич! — он поклонился и сделал шаг к двери спиной вперед. — И гостинцы мои кушайте, так здоровье-то еще быстрее поправляться будет!

Дверь за купцом захлопнулась.

— Аркадий, давай вот что… — слабеющим голосом проговорил Александр Сергеевич. — Надо наперед план составить…

— Александр Сергеевич, устали же вы, какой еще план! — возмущенно воскликнула Анюта. — Вам сейчас надо лекарство выпить и спать немедленно! Ежели доктор узнает, что вы вот эдак вот перетрудились, он меня выпороть прикажет!

— Николай Степанович добрейший человек, Анюта, — на лице Александра Сергеевича появилась слабая улыбка. — В жизни не слышал, чтобы он кого-то пороть приказывал.

Анюта насупилась и недобро зыркнула на меня глазами.

— Анюта права, — сказал я и встал рядом с девушкой. — Давайте вот как мы поступим. Я составлю план, и мы с вами его утром его обсудим.

— Раньше полудня Александра Сергеевича беспокоить нельзя! — твердо сказала Анюта.

— Значит так и решим, — кивнул я. — Завтра в полдень я у вас. С планом.

— Заботливые вы у меня, — слабо улыбнулся Александр Сергеевич и протянул мне руку. Я ответил на рукопожатие и позволил Анюте проводить меня до двери.

Утро выдалось солнечным. Я проснулся рано, ещё до колокольного звона, и, не дожидаясь чая, засел за дело. Я разложил на столе бумаги и взялся прикидывать план по векселю Бабушкина, когда во дворе послышался звонкий мальчишеский голос. Он звучал на удивление степенно и серьезно.

— Господин дворник, я к жильцу вашему, Аркадию Ильичу. По делу. Так что метлой на меня не машите, я не побирушка и не вор. Я посетитель.

Я выглянул в окно. У крыльца стоял Витька Куница. Он широко расставил ноги и смотрел на Фёдора так важно, что тот даже опустил метлу.

— Ишь ты, посетитель, — Федор усмехнулся в бороду. — А документ у тебя есть? Может, ты из тех, что по ночам тут шастают?

— Я Витька, — с достоинством ответил мальчишка. — Барин меня знает и работу мне дает. А вы, дяденька, ежели сомневаетесь, так спросите у него самого. Вон он в окне стоит.

Я невольно улыбнулся и постучал по стеклу.

— Федор, впусти его. Это свой.

Через минуту Витька уже стоял на пороге флигеля, оглядываясь с любопытством, но без робости.

— Хоромы-то! Я же при свете тут ни разу, считай что и не был. А тут вон, и стол, и книги, и образа. Богато живете, Аркадий Ильич!

— Не богато, а по-человечески, — я улыбнулся. — Проходи, садись. Ты, поди, с утра не евши?

— Да я… — Витька замялся, но живот его предательски заурчал, и он махнул рукой. — Не евши, чего греха таить. Мамка с вечера ничего не дала, говорит, сам промышляй.

Я вышел на крыльцо и крикнул в сторону дома:

— Анна Захаровна! Анфиса! Будьте добры, принесите завтрак на двоих. У меня гость.

Через несколько минут на столе дымились две тарелки пшенной каши с луком, лежали ломти ржаного хлеба, стояли две чашки чая и блюдце с постными оладьями. Витька смотрел на это великолепие круглыми глазами, но ел не жадно, а степенно, как взрослый, стараясь не показать, как он голоден. Но когда я отвернулся к окну, он быстро, украдкой, сунул в карман лишний оладышек.

— Ну что, Витька, — я сел напротив него с чашкой в руке. — Говоришь, работа нужна?

— Нужна, Аркадий Ильич, — он вздохнул, отложил ложку и посмотрел на меня с самым серьезным видом. — Мне бы чего посложнее. Где головой надо. И денег побольше.

— А зачем тебе деньги? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ будет невеселый.

— Мамка хворает, — Витька снова вздохнул. — Лекарство дорогое, доктор дорогой. Я уж и газеты разносил, и у лавки стоял, и у пристани мешки таскал. Только все это копейки. А мне бы хоть десять рублей. Тогда бы я доктора настоящего привел, и мамке легче стало бы.

Я смотрел, как Витька уплетает кашу, и чувствовал, что что-то не так. Мальчишка ел аккуратно, степенно, но глаза его бегали — то на дверь, то на окно. И когда он сказал про мамкину хворь, я понял, что это отговорка. Не то чтобы мать не болела. Болела, наверное. Но не в ней было дело. Слишком уж тщательно он прятал взгляд.

— Спасибо за кашу, Аркадий Ильич, — сказал он. — Но что насчет работы, обещаете подумать?

— Витька, — сказал я, когда он отложил ложку. — Ты мне спасибо за кашу сказал. А теперь скажи-ка мне, что ты еще не рассказал?

— Да я всё сказал, Алексей Михайлович. Мамка хворает, деньги нужны… — затараторил он. — Ежели нет работы, то вы так и скажите, я еще побегу искать…

— Витька, — я перебил его мягко, но твердо. — Я не первый день на свете живу. Ты пришел потому, что у тебя беда. Настоящая. Такая, о которой говорить стыдно и боязно. Я прав?

Он замер. Потом медленно, очень медленно, опустил голову и уставился в тарелку. Плечи его поникли, и весь он вдруг стал меньше.

— Я не могу сказать, — прошептал он. — Мамка запретила. Она сказала: «Если кто узнает, нам конец».

— Кому нам? — я наклонился ближе. — Витька, посмотри на меня. Я юрист. Меня наняли не для того, чтобы судить людей, а для того, чтобы им помогать. Все, что ты скажешь, останется между нами. Клянусь.

Он поднял на меня глаза, полные слез, которые он изо всех сил старался не пролить.

— Вы правда никому не скажете? Даже Федьке с Гришкой?

— Никому. Обещаю.

Он глубоко вздохнул, снова сжался, и заговорил сбивчиво, глотая слова:

— У нас в семье… отец. Мы говорили, что он умер. Мамка всем говорит, что он умер. А он не умер. Он в Сибири. На каторге. За воровство. Его четыре года назад сослали. А теперь… теперь бумага пришла. Что он возвращается. По амнистии. И что ежели мамка не захочет его обратно принять, так он имеет право… он имеет право требовать. И дом, и хозяйство, и нас. Он может забрать меня. Он злой. Он мамку бил. И меня бил. Я не хочу к нему. Я лучше в работный дом пойду. Я лучше с голоду помру.

Он замолчал, и слезы, наконец, потекли по его лицу. Я смотрел на Витьку, самого мелкого из всей троицы, но при этом самого серьезного. Вот и еще у одного моего помощника обнаружились взрослые проблемы.

— Витька, — я протянул руку и накрыл его худенькое плечо. — Спасибо, что сказал. Это большое мужество.

Он шмыгнул носом и вытер лицо рукавом.

— Только вы никому…

— Никому. Я обещал. А теперь слушай меня внимательно. Твой отец возвращается не завтра. У нас есть время. И у нас есть закон, который может вас защитить. Не всегда, но может. Ты знаешь, когда он должен вернуться?