Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 21)

Он положил бумагу обратно, и на лице его появилась торжествующая улыбка.

— Я, признаться, недооценил вас, Платон Ильич. Вы, оказывается, умеете не только чучела собирать.

Веретенников вспыхнул от удовольствия, но тут же нахмурился.

— Я, между прочим, тридцать лет в предводителях. И если я берусь за дело, то довожу до конца. — Он повернулся ко мне. — Аркаша, голубчик, вы, главное, не пугайтесь всех этих страшных слов. Арест, ревизия… Поверьте, все это будет сделано в ваших интересах. Ах да! Надо написать еще одно распоряжение… Отстраняющее Емельянова от опеки. На ближайшем совете вам назначат нового опекуна… А, впрочем, что это я⁈ Я сам могу на время ревизии взять на себя опекунские обязательства! В моем доме достаточно комнат, чтобы вы могли расположиться…

— Платон Ильич, у меня уже есть квартира, — сказал я, пряча улыбку. — Я снимаю флигель у Анны Захаровны, вдовы протоиерея…

— А! — Веретенников поморгал, потом снова вернулся к перу и бумаге. — Ничего-ничего, я заставлю наше дворянское собрание зашевелиться и начать ревизию как можно быстрее. А до тех пор, пока она не будет назначена, я как предводитель издам предварительное распоряжение о приостановке любых сделок с имуществом Голеневых.

Горяинов улыбнулся холодно и расчетливо.

— А я со своей стороны, — сказал он, — могу подтвердить, что слышал от городского головы о планах Морозова. Это будет дополнительным доводом для ревизии. Если Емельянов действовал в сговоре с Морозовым, это уже не халатность, а злоупотребление.

— Благодарю вас, — сказал я дрогнувшим голосом. — Обоих. Я не ожидал… что кто-то так за меня возьмется.

Веретенников махнул рукой.

— Полно, голубчик, — сказал он, сдувая песок со свеженаписанной бумаги. — Это не за тебя. Это за правду. И за твоего отца. Он мне жизнь спас, а я его сына в обиду не дам.

Из дома Веретенникова мы вышли все втроем. Предводитель дворянства не пожелал доверять важное дело какому-то курьеру, так что приказал подать ему извозчика и направился к секретарю Дворянской опеки сам. Я проводил взглядом их экипаж, и с облегчением выдохнул.

Теперь имущество Голеневых официально под арестом. Еще не сию секунду, конечно, но уже в обозримом будущем. А значит никакие сделки с векселями, подписанными Анной провернуть будет нельзя. По-хорошему, надо бы оформить аннулирование доверенности и векселей, но для этого мне нужно либо присутствие Анны, либо оформленная должным образом родственная доверенность, а это…

Снова представив себе подземный ход в дом на Марьином спуске, и как мы пробираемся через него вдвоем с нотариусом, я усмехнулся.

А потом подумал про Морозова. Если кипучая активность Веретенникова не угаснет, то в очень скором времени в дом на Марьином спуске явится пристав со свитой, чтобы опечатать имущество. И Морозову придется искать себе новую «нору».

Да уж, Морозов… Дошла очередь подумать и об этом человеке. Поддельный Морозов весьма осторожен. Он не наследил практически нигде.

Вот, к примеру, в этой истории с лавкой Слепнина, превратившейся в «Торговый дом Морозова»… Слепнин сказал, что лавку у него взяли в аренду. Но договора я никакого не видел, так что, скорее всего, он был устным. И если начнется разбирательство с любыми аферами вокруг этого помещения, то расхлебывать это дело придется как раз-таки Слепнину. Потому что Морозов? Какой еще Морозов? Сюртук этот по фамилии Отребьев растворится в небытие, вывеску снимут ночной порой…

На всех расписках какой-то Мазурин, которого никто в глаза не видел. И доверенности то на Сычева, то на Никифорову. А Морозов существует только в «устном поле».

Что ж, значит настало время привязывать «нашего» Морозова к миру материальному. И я снова свернул к лавке Егора Савельевича, надо было глянуть, как там дела в «Торговом доме Морозова».

У дверей лавки осталось человек пять. Те, кто пришел последними и теперь переминался у порога, заглядывая внутрь. Очередь рассосалась, но запись шла. Сквозь мутное стекло видно было, как в глубине лавки горит лампа и над столом склонился знакомый сюртук, тот же самый, что днем.

Я устроился напротив, в тени за углом соседнего дома, где темнела поленница дров и стояла рассохшаяся кадка, и принялся наблюдать. Оставшиеся заходили по одному, проводили внутри некоторое время, а потом выходили. Лица радостные, в глазах светится надежда на новую сытую жизнь.

Такие мне не подходили. Я ждал человека с другим выражением лица.

И примерно через четверть часа такой человек появился.

Дверь лавки скрипнула, и на крыльцо вышел мужик, немолодой уже, с рыжей бородой и впалыми щеками, в сером армяке и стоптанных сапогах. В руках он комкал шапку. Лицо у него было злое, обиженное, и, едва сойдя со ступеней, он громко выругался:

— Тьфу ты, пропасть! Паспорт ему подавай! А где я его возьму, ежели он у хозяина на заводе лежит? И не отдаст ведь, покуда не рассчитаюсь! А чем я рассчитаюсь, ежели жалованье три месяца не плачено? Ах ты, рожа писарская!

Он сплюнул, махнул рукой и пошел прочь, в темноту, в сторону Мещанской. Я отделился от поленницы и догнал его через несколько шагов.

— Простите великодушно, — сказал, поравнявшись. — Я невольно слышал вашу досаду. Вы изволили сказать, что вас не записали из-за паспорта?

Мужик обернулся и подозрительно уставился на юношу в очках и форменной фуражке.

— А тебе чего? — спросил он грубо. — Ты кто таков? Соглядатай ихний?

— Нет, — я показал пустые руки. — Я письмоводитель присяжного поверенного, но сейчас не по службе. Я вот что хотел сказать, приказчик этот — дурак. Или, вернее, не дурак, а человек, которому так велено. А вы, если паспорт у прежнего хозяина, можете телеграфировать на мануфактуру. Изложить свои обстоятельства и потребовать, чтобы вас приняли и без паспорта, под расписку. Устав о промышленности, статья сто двадцать первая, позволяет.

Мужик остановился. Поглядел на меня сверху вниз, потом оглянулся на лавку.

— Телеграфировать? — переспросил он. — Это куда ж? В Москву, что ли?

— В Никольское, на имя конторы Товарищества, — ответил я. — Телеграмма стоит рубль с полтиной. Ответ получите завтра же. Если откажут, тогда у вас на руках будет документ, и вы сможете жаловаться.

— Рубль с полтиной у меня нет, — угрюмо сказал мужик. — Да и кто мне ответит? Морозов-то, сказывают, в Москве. А приказчики его — вон они, за столом сидят, паспорта собирают. У них, чай, и телеграф свой.

— Я провожу вас, — сказал я. — Вместе и телеграмму составим, и на телеграфе объясню, что к чему. А ежели рубля с полтиной у вас нет, я заплачу. Потом сочтемся. Или не сочтемся, это уж как выйдет.

Мужик вытаращил глаза.

— Ты что ж это, барин, благодетель, что ли? С чего это ты за чужого мужика полтора рубля платишь? Я тебе, может, и не отдам никогда.

— И не надо, — спокойно ответил я. — Мне не деньги ваши нужны, а практика. Хочу выучиться на присяжного поверенного. А для этого надо своими руками дела делать, а не только бумажки переписывать. Вот я и делаю.

Мужик почесал затылок, сплюнул в лужу и махнул рукой.

— Ну, идем, коли не шутишь. Только я тебе сразу говорю, ежели ты меня к своим в участок заведешь, я тебе не обрадуюсь.

— Не заведу, — пообещал я. — Идемте.

Мы пошли вверх по Мещанской, потом свернули на Соборную. На улице было сумрачно, фонари горели через один. Мужик шагал тяжело, широко, изредка оглядываясь на меня, словно все еще не верил. Я молча шел рядом. Уже у почтового дома, где над дверью висела жестяная вывеска с сургучной печатью и надписью «Телеграфъ», мужик остановился.

— Слышь, барин, — шмыгнув носом, сказал он. — Ты вот скажи, тебе что с этого? Ну, кроме практики? Мошенников каких что ли ловишь?

— Ловлю, — прямо ответил я. — И для этого мне нужны настоящие бумаги. Телеграмма, ответ, копия. Вот тогда я смогу идти дальше. А без бумаг я просто мальчишка, который зря шумит.

— Так ты что ли думаешь, что приказчик этот липовый? — прищурился мужик. — А зачем тогда он записывает да паспорта собирает? Что за мошенство такое? Ежели бы денег собирал, то понятно, а так…

— Если липовый, то с Никольской мануфактуры так и ответят, что в Заволжске, мол, никакого набора рабочих на фабрику не ведется, — сказал я. — А если настоящий, значит будем права твои защищать. И выбивать лучшие условия.

— Ишь ты, — хмыкнул мужик. — Ну, идем. Только ежели ты врешь — я тебя на Волге искупаю. Меня Прохором зовут. Прохор Силантьев.

Мы вошли. В телеграфной комнате было тепло и пахло казенным сургучом и машинным маслом. За стойкой сидел худой, бледный телеграфист в нарукавниках, с черными кругами под глазами.

— Вам депешу отправить? — недружелюбно спросил он. — Тогда быстрее давайте, а то я уходить уже собираюсь.

— Да-да, мы скоренько! — тут же засуетился Прохор. — Нам бы телеграмму на адрес Никольской мануфактуры…

— Вот бланк, заполняйте! — сварливо отозвался телеграфист и шлепнул перед нами сероватый бланк для телеграммы.

Я взял карандаш и быстро набросал на бланке:

'Правлению мануфактуры Морозова.

В Заволжске неизвестный именем вашей конторы записывает рабочих, берет паспорта, сулит 18–25 ₽ и харчи.

Есть ли у вас там приказчик?

Прошу принять меня без паспорта, паспорт на заводе, жалованье не отдано.

Прохор Силантьев'.

Протянул бланк телеграфисту. Тот, шевеля губами, прочитал, потом посчитал на бланке количество слов, посмотрел на меня.