Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 19)

— Это… это ложь, — выдавила она наконец. — Сергей Аполлонович не мог… Он бы не стал… Он меня любит. Он не мог…

— Хотите водички? — участливо спросил Герман Петрович и потянулся к графину. Потом нахмурился, обнаружив, что он пустой. Перевел взгляд на дверь. — Митяй! Митяй, ну-ка живо сюда!

Дверь распахнулась не сразу, запыхавшийся Митяй стоял на пороге. Видать, подслушивал у той же щели.

— Да, Герман Петрович! — вытянувшись по стойке смирно, гаркнул он.

— Я сколько раз тебе говорил, что вода в графине должна быть? — Герман Петрович грозно свел брови.

— Я тотчас же… — Митяй метнулся к столу, бросил в мою сторону короткий взгляд, потом схватил графин и выскочил. Слышно было, как его ботинки грохочут по коридору.

— Дарья Павловна, с вами все в порядке? — все с той же участливостью спросил Герман Петрович. — Вы вдруг так побледнели. Могу приказать кликнуть доктора Лебедева, мне кажется, я слышал в приемной его голос…

Дарья Павловна сжала губы и гордо вскинула подбородок.

— Он вас любит, вы сказали? — переспросил Герман Петрович.

— Я… Я думала, что любит… — Дарья Павловна прикусила губу и сжала пальцы, ухватив подол юбки, отчего подол задрался выше, обнажив ногу почти до колена.

— Продолжайте, — холодно сказал Герман Петрович.

— Я не представляла, что он сможет… вот так, — губы Дарьи приоткрылись, лицо стало беспомощным и беззащитным. — Тогда на суде… Когда секретарь зачитал эту проклятую выписку из гостиницы, у него было такое лицо…

— Что вы имеете в виду? — спросил Герман Петрович.

— Только не говорите, что не понимаете! — Дарья сверкнула глазами. — Судья на потеху толпе объявил, что я и Сычев — любовники! А Сергей Аполлонович принял эти слова слишком близко к сердцу. Вы знаете, он много раз мне говорил, что я… Что я…

Квадратная челюсть Германа Петровича закаменела.

— Вы понимаете, что сейчас обвиняете своего адвоката в попытке убийства? — холодно сказал он.

— Я никого ни в чем не обвиняю! — воскликнула Дарья, и в глазах ее сверкнули слезы.

«Вот хитрая бестия», — почти с уважением подумал я.

— Сергей Аполлонович не знал, что в пузырьке яд, — сказал Герман Петрович спокойно. — Ему дали пузырек и сказали, чтобы он передал его вам, что это лекарство. Он и понес. Он просто выполнял поручение. Как и вы, когда везли полис. Как и все в этой цепочке. Кто-то использует вас, Дарья Павловна. Использует и выкидывает. Вас в могилу, Емельянова на каторгу. А сам остается в стороне. Чистеньким.

— И кто же дал ему этот пузырек? — глухо спросила Дарья Павловна.

— Вот это я и хочу от вас услышать, — Герман Петрович улыбнулся.

В коридоре снова загрохотали шаги, через секунду в кабинет влетел Митяй с полным кувшином воды.

— Теперь можно мне воды? — попросила Дарья. Лицо ее было бледным и замкнутым, а голос лишился своих чарующих интонаций.

— Разумеется, Дарья Павловна, — Герман Петрович жестом указал Митяю на дверь, взял графин и наполнил стакан. Поднялся, обошел стол и протянул стакан Дарье Павловне. Та взяла. Пальцы ее заметно подрагивали.

Пила она медленно, маленькими глоточками.

Потом она вернула стакан Герману Петровичу. Лицо ее снова стало спокойным.

— Это он вам сказал? — спросила она.

— Вопросы здесь задаю я, — прохладно напомнил ей Герман Петрович, возвращаясь на свое место.

— Ну да, конечно он, — уверенно сказала Дарья Павловна. — Что еще он мог сказать, когда у него при обыске обнаружили синильную кислоту? Герман Петрович, вы же умный человек, неужели вы ему поверили? Емельянов присяжный поверенный! Ему не привыкать лгать с абсолютно честным лицом! Я уверена, что даже если бы он заставил меня выпить эту гадость, он и тогда бы сумел вывернуться и представить все так, будто он херувим с крылышками!

— Дарья Павловна, я еще раз хочу уточнить, — проговорил Герман Петрович. — Вы обвиняете своего адвоката в попытке убийства, верно?

— Я не прокурор, чтобы обвинять! — Дарья снова сверкнула глазами. — Я просто женщина! Которой вы только что сообщили, что человек, которого она любила… он… — Дарья уронила голову на грудь, плечи ее вздрогнули, словно она заплакала. — Я не хочу об этом говорить…

— Дарья Павловна, — сказал Герман Петрович и сделал паузу. — Дарья Павловна, вы понимаете, что вас списали? И тот человек, который послал вам яд, когда узнает, что вы все еще живы, отправит вам какую-то другую… посылку.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — резко отозвалась Дарья и подняла голову. Глаза ее были сухими.

«Умна, — подумал я, пробегая взглядом по протоколу, который я вел. — Она ни разу прямо не обвинила Емельянова. Но выбор она явно сделала в пользу Морозова, а Сергея Аполлоновича топит».

— Мне больше нечего вам сказать, — проговорила Дарья после паузы. — Отправьте меня обратно в камеру.

— Уверены? — прищурился Герман Петрович. — Дарья Павловна, вы ведь умная женщина. Вы ведь понимаете, что…

— Мне больше нечего вам сказать, — отрезала Дарья и скрестила руки на груди.

— Что ж, — Герман Петрович развел руками.

Конвой увел ее. Когда дверь закрылась, Герман Петрович откинулся на спинку стула и вытер лоб платком.

— Признаться, я не ожидал такого поворота… — проговорил он и покачал головой. — А вот у тебя такой вид, словно ты не удивлен.

— Не особенно, — я пожал плечами и встал из-за своего столика. — Было бы, конечно, здорово, если бы она выложила все, как на духу. Вот, я записал вашу беседу, можете перечитать и проанализировать.

— Думаю, надо устроить этим двоим очную ставку, — Герман Петрович пробежал глазами по бумагам. — Посмотрим, что они запоют, когда будут лицом к лицу.

— Думаю, это хорошая идея, — кивнул я и шагнул к двери.

— Аркадий Ильич, вы это что же, собираетесь уходить? — Герман Петрович удивленно приподнял бровь.

— Я бы очень хотел на это посмотреть, Герман Петрович, но у меня, увы, есть не менее важные дела, — я развел руками и посмотрел на часы. Они неумолимо показывали, что я уже практически опаздываю. — Если хотите знать мое мнение, то я бы перевел Дарью Павловну в одиночную камеру и поставил рядом с ней охрану из тех людей, в ком вы полностью уверены.

— Ну раз вам так уж необходимо идти… — голос Германа Петровича стал как будто даже чуточку обиженным. Я пожал ему руку и торопливо выскочил из кабинета.

— Позже, вечером! — на бегу сказал я Митяю и помчался со всей возможной скоростью к дому Веретенникова.

Я бежал по Дворянской, перепрыгивая через лужи, и когда наконец взлетел на крыльцо дома с медным шаром, часы на камине в гостиной уже пробили четверть пятого. Опоздал на четверть часа. Дверь мне открыла сама Дарья Спиридоновна, приложила палец к губам и шепнула:

— Уже сидят. Лев Игнатьевич изволит сердиться. Ты уж постарайся, голубчик, не подлить масла в огонь.

Я снял котелок, отдышался, провел ладонью по волосам и вошел.

В гостиной, за чайным столом, восседал Горяинов. Он был в том же черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и сидел прямо, как жердь, не притрагиваясь к чашке. Веретенников, напротив, развалился в кресле и оживленно говорил, размахивая ложечкой. При моем появлении он осекся и радостно воскликнул:

— А вот и наш Аркадий Ильич! Легок на помине!

Горяинов медленно повернул голову. Его взгляд был холоден, и в нем не было ни капли любопытства, которое я видел при первой встрече в управе. Он посмотрел на меня и произнес:

— Опоздали, молодой человек. Это дурной тон. Если бы вы служили у меня, я бы вас оштрафовал.

— Прошу прощения, Лев Игнатьевич, — я коротко поклонился, но оправдываться не стал.

Я сел на указанный Веретенниковым стул, и Дарья Спиридоновна тут же пододвинула мне чашку с дымящимся чаем. Горяинов молча сверлил меня взглядом. Веретенников, воспользовавшись паузой, снова взял нить разговора в свои руки.

— Так вот, Лев Игнатьевич, я и говорю, что этот Штоль человек случайный. Его подставили. Улика одна — конверт, а конверт, сами знаете, мог быть подменен. Мы располагаем сведениями, что у него есть компаньон, который подтвердит, что бумаги, которые они передавали, были невинны, как слеза младенца!

Горяинов слушал с усталым раздражением. Он постучал пальцем по столу.

— Платон Ильич, вы уже битый час поете мне эту арию, — сказал он. — Я вас услышал. Но чего вы от меня хотите? Чтобы я поехал в жандармское управление и стал свидетельствовать в пользу человека, которого первый раз в жизни видел? Да меня же поднимут на смех. И потом, с какой стати? Меня самого едва не втянули в эту историю. Я, может быть, и сам пострадавшая сторона.

— Вот именно, — вступил я, и Горяинов снова уставился на меня с тем же неодобрением. — Вы пострадавшая сторона. Конверт, который вам вручили, был адресован лично вам. Если вы не выступите, то тень падет и на вас. Подумайте, на приеме, устроенном вашим родственником, происходит задержание по обвинению в покушении. Вы гость, вы родня городского головы. Жандармы могут решить, что вы были в курсе или, хуже того, что вы соучастник. А если вы дадите показания, что конверт был подменен, вы снимете подозрения и с себя.

Горяинов нахмурился, но в его взгляде мелькнула тень сомнения. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Допустим. Но что я скажу? Что конверт был не тот? Я не рассматривал его в лупу. Я вообще не помню, как он выглядел.

— Этого и не нужно, — я подался вперед. — Достаточно сказать, что вы не читали бумаг, что вам их передали как проспекты, и что вы не заметили в них ничего политического. Этого будет довольно, чтобы посеять сомнение. А если к этому добавить показания Берга о содержимом, которое они готовили, то картина изменится.