Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 18)

Следователь медленно выпрямился.

— Так значит… — проговорил он, — значит, Емельянов не знал, что в пузырьке яд?

— А вы как думаете? — я усмехнулся. — Он адвокат, не аптекарь. Ему дали пузырек и сказали: «Передай барышне, это лекарство от нервов». Он и передал бы. И даже не понюхал. А если бы и понюхал, что он, токсиколог? Пахнет миндалем, ну и что? Миндальное масло тоже пахнет. А когда Никифорова умерла бы, он бы сам прибежал в полицию с криками: «Я не знаю, что это было! Мне дали, я передал!» И его бы никто не стал слушать. Потому что факты против него.

Герман Петрович вскочил и заметался по кабинету.

— Господи, — бормотал он, — а ведь вы правы. Вы абсолютно правы. Он же сам себя загнал. Он пришел ко мне, начал угрожать, рассказывать, какой он влиятельный. А на самом деле он только что признался, что нес в тюрьму яд. И если я сейчас правильно разыграю карту, он из обвинителя превратится в главного свидетеля. Он же не дурак. Он поймет, что его использовали. И тогда…

— И тогда он заговорит, — закончил я. — Только уже не как адвокат, а как жертва. И расскажет, кто дал ему пузырек, кто передал указание, кто стоит за всей этой схемой.

Следователь остановился и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы понимаете, что мы сейчас на грани? — спросил он тихо. — Если я отпущу Емельянова, он может сбежать. Или предупредить того, кто ему дал яд. И тогда мы потеряем все.

— Не отпускайте, — сказал я. — Но и не держите как обвиняемого. Держите как свидетеля.

— А если он все-таки соврет? — Герман Петрович покачал головой. — Если он придумает историю про какого-нибудь случайного прохожего?

— Думаю, у него тоже будет время поразмыслить над этой ситуацией, — сказал я. — И он достаточно умен, чтобы прийти к тем же выводам, что и мы только что. Так что соврать он, конечно, может. Но выйти сухим из воды он сможет, только если расскажет правду.

Герман Петрович медленно сел обратно. Лицо его постепенно приобретало нормальный цвет.

— А знаете, Аркадий Ильич, — сказал он, — вы только что спасли меня от отчаяния. И, возможно, от каторги. Я, признаться, готов был сдаться. Думал, все, конец, Емельянов меня раздавил.

— Рад помочь, — сказал я. — И рад, что вы снова в хорошем настроении. Потому что сейчас самое время допросить Никифорову.

Следователь поднял бровь.

— Никифорову?

— Да. Она еще ничего не знает. Она сидит в камере и ждет своего адвоката. А адвокат, вместо того чтобы ее спасать, принес ей яд. И тогда она может заговорить и все рассказать.

Герман Петрович хлопнул ладонью по столу.

— Митяй! — крикнул он. Дверь немедленно приоткрылась, и в щели показалась вихрастая голова. — Митяй, бегом в тюрьму. Скажи начальнику, Никифорову ко мне. Немедленно. И никого к ней не пускать!

Глава 9

Митяй вернулся через четверть часа. Запыхавшийся, с потным лицом, но с довольной улыбкой. Он доложил, что Никифорова уже в пути, ее ведут под конвоем, и что начальник тюрьмы, узнав о яде, только присвистнул и велел удвоить охрану.

Герман Петрович кивнул и повернулся ко мне.

— Аркадий Ильич, вот что. Вы останетесь здесь. Сядете вон там, — он указал на небольшой столик, заваленный бумагами, — и будете изображать письмоводителя. Лицо опустите, голову наклоните, перо в руку и пишите что-нибудь. Хоть Свод законов переписывайте. Она не должна вас узнать. Если она вас узнает, то поймет, что мы сговорились, и замкнется.

Я молча занял указанное место. Столик был задвинут в тень, за высокий шкаф, так что свет из окна на него почти не падал. Я опустил голову, взял перо и принялся выводить на листе бумаги бессмысленные каракули, изображая усердного писца. Со стороны это выглядело вполне естественно, следователь беседует с подследственной, а писарь ведет запись. Обычная картина для любого полицейского участка.

Дверь открылась, и вошла Дарья Павловна. И отметил, что тюрьма не сломила ее. Она была в том же дорожном платье, что и в день задержания, но теперь оно сидело на ней иначе, свободнее, что ли. Волосы она прибрала, лицо умыла, и даже отсутствие румян и пудры не портило ее. Напротив, бледность придавала ей драматическую красоту. Она вошла, чуть покачивая бедрами, оглядела кабинет и остановила взгляд на следователе.

— Ну-с, Герман Петрович, — произнесла она, не дожидаясь приглашения садиться. Низкий бархатный голос тюрьма тоже не изменила. Звучала она все так же чарующе. — Уже и допрос? А я-то думала, вы меня позвали, чтобы извиниться за то, что держите в камере, как последнюю воровку.

Она улыбнулась уголками губ и села на стул, закинув ногу на ногу. Юбка при этом чуть приподнялась, обнажив щиколотку в ажурном чулке. Прием был рассчитан точно, любой мужчина в этот момент должен был хотя бы на секунду отвести взгляд.

Герман Петрович не отвел.

— Садитесь, — сказал он ровно, хотя она уже сидела. — Разговор будет долгий.

— Долгий? — она подняла бровь. — У вас есть новые вопросы? Или вы просто соскучились по женскому обществу? В вашем-то возрасте, Герман Петрович, скучать в обществе бумаг самое время. А я, представьте, скучала по вам. В камере, знаете ли, не с кем поговорить. Только крысы да сокамерницы. А они не ценят ни остроумия, ни тонкой беседы.

Она откинулась на спинку стула, положила руки на колени и посмотрела на следователя обжигающим взглядом. Я, не поднимая головы, следил за ней краем глаза. Держалась она великолепно. По крайней мере, пока.

— Дарья Павловна, — Герман Петрович открыл папку, лежавшую перед ним, и сделал вид, что изучает бумаги. — Я хотел бы уточнить некоторые детали ваших показаний. В частности, о вашем знакомстве с господином Сычевым.

Она даже не дрогнула.

— С Сычевым? — переспросила она с ленивым любопытством. — Я имела с ним дела, как и многие в этом городе. Он, знаете ли, был довольно общительным человеком.

— Вы снимали с ним один номер в гостинице «Волжский берег», — сказал Герман Петрович, не поднимая глаз от бумаг.

Наступила пауза. Дарья чуть наклонила голову набок, словно обдумывая, стоит ли опровергать. Потом рассмеялась — коротко, гортанно.

— Ах, вот вы о чём. Ну, во-первых, не номер, а две смежные комнаты. Во-вторых, это было по делу, мы встречались с одним важным гостем.

— Как его имя? — спросил Герман Петрович. — Он может это подтвердить?

— Он прибыл инкогнито, и я не намерена раскрывать чужие тайны, — гордо ответила Дарья.

— А что вы скажете о господине Мазурине? — продолжил следователь, словно пропустив ее слова мимо ушей.

Дарья снова улыбнулась уголками губ и промолчала.

— Ваша доверенность подписана господином Мазуриным, — ровным тоном продолжил Герман Петрович. — Вы что, не знали, кто именно вам ее подписал?

Дарья молчала.

— Дарья Павловна, вы же понимаете, что молчать глупо, — усмехнулся Герман Петрович. — Вас взяли с этими бумагами в присутствии понятых. Протокол оформлен. Что вам с вашего молчания?

— Полис мне передали. Вместе с доверенностью. Я должна была получить деньги и передать их… — она запнулась, впервые за всё время, — передать их тому, кто попросил.

— Кто попросил? — быстро спросил Герман Петрович. Его лицо было видно мне в профиль, но даже с этого ракурса было заметно, что ему не терпится перейти к главной фазе допроса.

— Господин Сычев, — ответила Дарья. — Через своего человека. Я не знаю его имени. Мне сказали: поезжай в Заволжск, найди страховую контору, предъяви бумаги, получи деньги. За это мне причиталась доля. Я согласилась. Это все.

Герман Петрович откинулся на спинку стула. Теперь настала его очередь помолчать, глядя на нее в упор. Дарья выдержала взгляд, но я заметил, как ее пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. Она нервничала. Совсем немного, но нервничала.

— Дарья Павловна, — сказал следователь медленно, — а что вы знаете о господине Емельянове?

— Сергей Аполлонович? — она улыбнулась. — Это мой спаситель. Он взялся вести мое дело, когда все отвернулись. Он один поверил, что я невиновна. Он… — она запнулась, — он замечательный человек. Умный, благородный. И, что немаловажно, умеет добиваться своего. Я обязана ему всем.

— Вы знаете, что сегодня он приходил к вам на свидание? — казенным тоном продолжил Герман Петрович.

— Знаю. Мне передали, что он пришел, — ответила Дарья. — Я ждала. Но меня не повели. Вместо этого привели сюда. Я, признаться, удивилась. Почему вы не дали мне увидеться с моим адвокатом?

Герман Петрович медленно достал из ящика стола пузырёк — тот самый, с притертой пробкой, наполовину пустой после экспертизы. Поставил его на стол перед Дарьей. Она посмотрела на пузырек, потом на следователя. В ее глазах мелькнуло недоумение.

— Что это? — спросила она.

— Это то, что ваш адвокат нес вам сегодня на свидание, — сказал Герман Петрович. — В своем портфеле. Передать лично в руки, осторожно, чтобы никто не видел. Как лекарство от нервов.

Дарья смотрела на пузырек не отрываясь. Улыбка медленно сползала с ее лица.

— Лекарство? — переспросила она тихо.

— Синильная кислота, — сказал Герман Петрович без тени торжества или злорадства. Просто констатация факта. — Смертельная доза. Если бы вы выпили этот пузырек, вы умерли бы через несколько минут.

Дарья молчала. Она смотрела на пузырек, и я видел, как под ее бледной кожей на шее запульсировала жилка. Она пыталась сохранить лицо, но получалось плохо.