Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 17)

— И потом, — продолжил адвокат, — этот пузырек. Вы говорите, что в нем синильная кислота. Но кто это установил? Доктор Лебедев? Он врач, а не судебный химик. Его заключение не имеет силы в суде. А сам досмотр… Вы ввели новые правила вчера вечером, на основании рапорта о каком-то ноже. Не кажется ли вам это подозрительным? Как будто кто-то знал, что я приду именно сегодня, и заранее подготовил и рапорт, и досмотр, и пузырек.

Герман Петрович побагровел.

— Вы на что намекаете, Сергей Аполлонович?

— Я не намекаю, я говорю прямо, — Емельянов подался вперед, и голос его стал тверже. — Меня подставили. Кто-то, возможно, те самые настоящие преступники, которых вы ищете, использовал меня как пешку. Они знали, что я пойду на свидание. Они знали, что у вас новый порядок досмотра. Они подложили пузырёк в мой портфель. Возможно, когда я отвлекся, когда здоровался с кем-то в приемной или когда снимал пальто. И вы, Герман Петрович, вместо того чтобы искать настоящих виновников, схватили меня, потому что это проще. Потому что я под рукой.

Следователь сжал кулаки. Я видел, как на его виске запульсировала жилка.

— Это ваша версия. Но у меня есть факты. Пузырек. Показания доктора Лебедева. Ваше присутствие.

— Факты? — Емельянов усмехнулся. — Какие факты, Герман Петрович? Жидкость без анализа? Досмотр, проведенный с нарушениями? Вы даже не составили протокол изъятия по форме. Вы не вызвали понятых из числа незаинтересованных лиц. Вы не уведомили прокурора. Вы действовали на основании рапорта, которого я не видел и в котором, готов поспорить, нет ни подписи начальника тюрьмы, ни номера. Это не факты. Это филькина грамота.

Герман Петрович открыл рот, но Емельянов не дал ему вставить ни слова.

— И еще, — продолжил он почти ласково. — Вы забыли, с кем разговариваете. Я, Сергей Аполлонович Емельянов, имею честь состоять присяжным поверенным. Я веду дела в губернском суде. Я знаком с прокурором палаты, с председателем окружного суда, а через них с людьми в Министерстве юстиции. И если я сегодня же не выйду отсюда, завтра в Петербурге будет лежать докладная записка о том, как уездный следователь, превысив полномочия, организовал провокацию, подбросил невиновному адвокату яд и пытался сфабриковать дело, чтобы выслужиться. Вы понимаете, чем это для вас кончится?

— Вот гад… — прошептал над моим ухом Митяй.

Герман Петрович сидел, не двигаясь. Лицо его пошло пятнами. Он хотел что-то сказать, но смог только беззвучно открыть рот.

— Вы… вы блефуете, — выдавил он наконец.

— Блефую? — Емельянов откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Проверьте. Телеграфируйте в губернию. Спросите, знают ли там Сергея Аполлоновича Емельянова. А заодно поинтересуйтесь, кто дал ход делу Никифоровой и почему оно так быстро вернулось из мирового суда. Не вам ли обязаны этим? И не покажется ли вашим начальникам странным, что вы сначала устроили подставную контору, потом арестовали женщину, а теперь взялись за ее адвоката? Это, знаете ли, похоже не на следствие, а на травлю.

Он поднялся. Герман Петрович машинально привстал тоже.

— Я не отказываюсь от объяснений, — сказал Емельянов уже спокойнее. — Я готов дать письменные показания. Я готов ответить на любые вопросы. Но я требую, чтобы при допросе присутствовал прокурор. Иначе все, что вы сегодня напишете, будет завтра же оспорено. И вы, Герман Петрович, рискуете даже не карьерой. Вы рискуете свободой. Потому что подброс яда — это не шутка. За это знаете что бывает? Каторга. Вы думаете, вы меня ловите? Нет, Герман Петрович. Это я вас держу на крючке.

В кабинете повисла тишина. Я слышал только, как скрипит перо в руке следователя. Он машинально вертел его, не зная, что делать. Митяй за моей спиной перестал дышать.

— Вы… вы не смеете мне угрожать, — прошептал Герман Петрович.

— Я не угрожаю, — Емельянов улыбнулся. — Я предупреждаю. Отпустите меня сейчас, и я забуду этот день. Я даже не буду жаловаться, мы просто сделаем вид, что ничего не было. Но если вы попытаетесь оставить меня под стражей, я подниму такой шум, что он дойдёт до Петербурга. И тогда, Герман Петрович, вам придётся объяснять, откуда у вас взялась синильная кислота, почему вы устроили провокацию с конторой… Вы понимаете, о чем я?

Герман Петрович молчал. Я видел, как он смотрит на пузырек.

— Я… я должен посоветоваться с прокурором, — выдавил он.

— Вот и посоветуйтесь, — Емельянов кивнул. — А я пока посижу. Мне спешить некуда. Только имейте в виду, если вы меня задержите, я потребую, чтобы меня перевезли в губернскую тюрьму, и чтобы дело вел не вы, а следователь по особо важным делам. И тогда, боюсь, вы уже не сможете контролировать, что всплывет на поверхность. В том числе и ваши собственные методы.

Он снова сел, сложил руки на коленях и уставился на следователя спокойным, немигающим взглядом.

Митяй тронул меня за рукав. Я обернулся. Лицо у него было бледное.

— Пойдем, пока нас не застукали, — прошептал он.

Я кивнул и бесшумно отступил от щели. Мы спустились по черной лестнице и вышли во двор.

— И что теперь? — спросил Митяй упавшим голосом.

— А что теперь? — я пожал плечами.

— Ты как будто не расстроился! — воскликнул Митяй. — Ты же слышал, как твой патрон только что Германа Петровича выпотрошил, как порося… И как же хитро он все вывернул, а!

— Еще бы он не выпотрошил, — усмехнулся я. — Он же присяжный поверенный, а дураков туда не берут.

— Так он же сейчас выйдет! — всплеснул руками Митяй. — И мы ничего не сможем сделать!

— Митяй, подумай сам, — я повернулся к приятелю. — Что произошло бы, если бы мы его не остановили?

— В смысле? — нахмурился Митяй.

— Ну давай, прояви дедуктивное мышление, — я хлопнул приятеля по плечу. — Если бы его не обыскали, а пропустили, что было бы?

— Ну… — замялся Митяй. — Его бы провели к Никифоровой. И он бы отдал ей этот треклятый пузырек с синильной кислотой.

— А дальше что было бы? — не унимался я.

— Ну… это… — Митяй почесал в затылке. — Она бы схватилась за горло, покраснела, а потом рухнула бы и… И все.

— А надзиратель, который за всем этим свиданием следил бы, что сделал в такой ситуации? — усмехнулся я.

— Ой, точно… — Митяй хлопнул себя по лбу. — Его бы арестовали как убийцу. И тогда уж он бы точно не выкрутился.

— Погоди, — Митяй прищурился. — А ты говоришь, что в присяжные поверенные дураков не берут! А твой патрон, получается, самый настоящий дурак!

— Обоснуй, — сказал я.

— Так ему, получается, в тюрьме-то сейчас и безопаснее было бы, — сказал Митяй. — Раз ему под видом лекарства всунули аж синильную кислоту, значит рассчитывали, что его возьмут под белы рученьки, и выйдет он отсюда только в сторону каторги. А он прямо сейчас выходить собрался.

— Резонно, — кивнул я. — Возвращаемся к Герману Петровичу!

— Ты что, от патрона своего дуростью заразился? — расхохотался Митяй. — Я сейчас к нему и близко не подойду! Герман Петрович нас с тобой на ремни порежет после такого-то…

— Не порежет, — мотнул головой я. — Впрочем, можешь не ходить. Я сам.

Я вошел в кабинет без стука. Герман Петрович сидел за столом, уронив голову на руки. Пузырек с синильной кислотой так и стоял перед ним. Следователь даже не поднял головы, когда я вошел. Только глухо произнес:

— Уходите, Голенев. Я вас больше не хочу видеть. Ни вас, ни вашего доктора, ни ваши гениальные идеи. Я все потерял. Все.

Я закрыл дверь, подошел к столу и сел на стул, с которого недавно встал Емельянов.

— Герман Петрович, — начал я спокойно, — выслушайте меня. Только не перебивайте. Это важно.

— Что тут может быть важного? — он поднял голову. — Этот мерзавец только что растоптал меня. Он пригрозил Петербургом, прокуратурой, каторгой. И он прав, черт возьми. Я действительно не имею права его держать. Досмотр был незаконным, протокол составлен криво, Лебедев не судебный химик, а пузырек… кто знает, откуда он взялся. Он выйдет отсюда, и завтра же на меня начнут капать. А послезавтра меня вызовут в губернию. А через неделю я буду сидеть на скамье подсудимых.

— Нет, — сказал я твердо. — Не будете. И знаете почему? Потому что Сергей Аполлонович только что совершил чудовищную глупость.

Герман Петрович уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Вы… вы слышали, что он говорил? Он вывернул все наизнанку. Он сделал себя жертвой. Он угрожал мне. И вы называете это глупостью?

— Именно глупостью, — я подался вперед. — Герман Петрович, подумайте логически. Он явился сюда сам. С пузырьком в портфеле. Он знал, что его могут досмотреть? Может, и предполагал, но не был уверен. А теперь представьте, если бы досмотра не было, что бы он сделал?

Следователь думал гораздо быстрее, чем Митяй. Глаза его вспыхнули.

— Он сам… — прошептал он. — Он сам бы стал главным подозреваемым. Убийцей.

— Именно! — я хлопнул ладонью по столу, так что пузырек звякнул. — Тот, кто дал ему этот яд, планировал убрать обоих. Сначала Никифорову, руками Емельянова. А потом самого Емельянова, руками правосудия. Это же гениально, Герман Петрович! Двойное убийство чужими руками. Емельянов приходит на свидание, передает яд, Никифорова умирает. Его арестовывают. Он кричит, что невиновен, что яд ему подбросили, что его использовали. Но кто ему поверит? Пузырек он передал его лично, при свидетелях. Все. Вилы. Его осудят за убийство, а настоящий убийца останется в стороне. Чистеньким.