Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 16)

— Да-да, обязательно запишите, что Аркадий Ильич Голенев нарушал общественный порядок, — подсказал я. — Громко читал вслух объявление на двери лавки Семена Слепнина…

— Торгового дома Морозова! — возмутился приказчик.

Очередь снова начала напирать, и молодой выронил карандаш и снова схватился за свисток.

— Господа хорошие, — взмолился приказчик. — Может, пока вы этого оформляете, я уже пойду работать? Люди ждут, волнуются… Только объявление пущай на место повесит!

— Не указывай мне тут, господин Окурков… — прогудел городовой.

— Отребьев, с вашего позволения… — пробормотал приказчик.

— Ступай уже, — дозволил городовой, бросив взгляд на очередь. — Ну что ты там копаешься?

— «…Никольской мануфактуры…» — бормотал молодой, переписывая объявление, которое я держал у него перед лицом.

— Да на что нам дословно? — возмутился старый. — Напиши «читал с бумажки».

— Нет уж, так дело не пойдет! — тут же отозвался я. — Как письмоводитель присяжного поверенного, я свои права знаю. В протоколе все должно быть дословно изложено! Или хотите, чтобы я на вас жалобу подал за халатное отношение к своим обязанностям?

— Тьфу ты, крыса канцелярская… — сплюнул усатый.

Приказчик скрылся за дверью, и следом за ним тут же прошмыгнула баба с двумя детьми, а очередь, до этого сбившаяся в толпу, снова выстроилась по порядку. Где-то, а повороте возник, было, конфликт, но под грозным взглядом городового тут же угас.

— Все теперь верно составлено, господин письмоводитель? — язвительно спросил усатый.

— Претензий не имею, — я внимательно перечитал текст, поставил свою подпись и вернул бумагу. Вот теперь это объявление, вместе с часом и датой появилось в официальном документе, который можно будет приобщить к делу.

— Шагай в участок, — буркнул усатый.

И двое городовых повели меня в нужную мне сторону. Герман Петрович просил, чтобы я болтался где-нибудь поблизости. Что ж, я, можно сказать, перевыполнил его просьбу. И оказался ближе некуда, и обзавелся уважительной причиной…

Меня провели через общую комнату, где за стойкой с высоким барьером сидел молодой писарь с прыщавым лицом и в форменном сюртуке не по росту. В углу, на скамье, спал пьяный, прикрытый рогожей. Возле двери переминались двое мужиков с окровавленными носами.

Усатый городовой подвел меня к скамье у стены, велел сидеть и ждать. Я дисциплинированно сел, вытянул ноги и надвинул котелок на глаза.

Время тянулось медленно. Где-то в глубине здания слышались шаги, голоса, скрип дверей. Наконец, около одиннадцати часов, входная дверь с улицы хлопнула, и в приемной раздался голос Сергея Аполлоновича.

— Где начальник? — резко спросил Емельянов. — Я требую немедленного свидания с моей подзащитной, госпожой Никифоровой. Мне сообщили, что сегодня ее должны перевести в другое помещение, и я хочу удостовериться, что ее права не нарушены.

— Свидание можно, ваше благородие, — раздался голос дежурного. — Только теперь по новому порядку. Вчера начальник распорядился: ввиду того, что в тюрьме нашли запрещенные предметы, все, кто приходит на свидание, должны пройти досмотр. Вещи, сумки, портфели, все досматривается. А лекарства, порошки и прочие снадобья передаются тюремному врачу для проверки.

— Досмотр? Это что ещё за новости? — возмущенно спросил Сергей Аполлонович. — С каких пор в нашем уезде введены порядки, как в Петропавловской крепости? Я адвокат, а не подозреваемый. Я иду на свидание по закону, и никто не вправе требовать от меня…

— Прошу прощения, ваше благородие, — унтер был непреклонен, но вежлив. — Такое распоряжение. Вчера вечером был составлен рапорт о попытке передачи заключенному ножа. Начальник тюрьмы издал приказ. Для всех. Так что уж не обессудьте.

— Хорошо. Если это общий порядок, я не буду спорить, — раздраженно отозвался Сергей Аполлонович. — Но я требую, чтобы досмотр был произведен в присутствии понятых и с составлением протокола. И чтобы мои вещи не рыли, как у вора. Я представляю интересы обвиняемой и не позволю…

— Будет сделано, ваше благородие, — сказал дежурный. — Понятые уже здесь. И врач тоже. Пройдемте вон туда, в отдельную комнату.

Глава 8

Что происходило за закрытой дверью, мне слышно уже не было. Время снова растянулось, приемная наполнилась голосами. Городовые привели кого-то еще. Потом в глубине лязгнула дверь.

— Это возмутительно! — снова раздался голос Сергея Аполлоновича. — Я понятия не имею, как это попало в мой портфель!

— Это мы выясним, — раздался голос Германа Петровича. Он, оказывается, все это время тоже был неподалеку. — А пока, Сергей Аполлонович, позвольте считать вас задержанным. Городовой, наручники.

Через несколько минут дверь в приемную открылась, и вышел Герман Петрович. Лицо у него лучилось самодовольством. Увидев меня, он подошёл и тихо сказал:

— Все, Аркадий Ильич. Взяли. И его, и пузырек. А вы… Кстати, как вы вообще здесь оказались? — он нахмурился.

— Нарушил общественный порядок, — усмехнулся я. — Что оказалось в пузырьке?

— Почему я не удивлен? — хмыкнул Герман Петрович. — А в пузырьке была синильная кислота.

Я поднялся, разминая затекшие ноги. Синильная кислота, надо же. Я мысленно представил, что произошло бы, если бы мы в этот план не вмешались. Сергей Аполлонович дал бы ей пузырек, она бы выпила и через минуту отдала бы богу душу. Емельянова тут же арестовали бы, теперь уже как убийцу. Получается, что Морозов решил смахнуть с шахматной доски сразу две фигуры? И Дарью, и Сергея Аполлоновича?

«Три, — мысленно добавил я. — Вряд ли Штырь пытался забраться ко мне во флигель, чтобы о делах конторских покалаякать…»

— А что Никифорова? — спросил я.

— Жива и здорова, — усмехнулся следователь. — Сидит в камере и, кажется, даже не знает, что ее адвокат только что пытался ее убить. Ну, ничего. Скоро узнает. И тогда, думаю, заговорит. Ох, как заговорит.

Герман Петрович отошел от меня и склонился к дежурному. Они о чем-то негромко поговорили, и вскоре он снова вернулся ко мне.

— Можешь идти, — сказал он. — Я за тебя поручился, нечего тут зря штаны просиживать.

— А что там с моим нарушением? — уточнил я.

— Завтра утром заглянешь, в ведомости распишешься, — усмехнулся Герман Петрович. — Ну, может, еще послушаешь, как тебе дежурный нотацию прочитает, о том, как важно вести себя прилично на улице. Все, ступай!

Я не стал спорить и вышел на крыльцо. Ветер тут же чуть не сдул с головы котелок. Я прищурился на солнышко и присел на ступеньку. Мне нужно было обдумать произошедшее, а заодно проветрить одежду от запахов приемной. Все же, мне в скором времени нужно будет встречаться с представителями знати…

Но долго думать у меня не получилось, потому что на крыльцо выскочил Митяй.

Лицо у него было возбужденное, глаза горели.

— О, ты еще здесь, вот удача! — зашептал он, оглядываясь по сторонам. — Сейчас! Герман Петрович велел привести Емельянова на допрос. Прямо сейчас, в кабинете. И представь, сам захотел, не стал отпираться, не потребовал прокурора. Говорит, хочет дать объяснения.

Я насторожился.

— Сам захотел? Это странно…

— Вот и Герман Петрович удивился, — Митяй пожал плечами. — Но принял. А я подумал, может, тебе интересно будет послушать? Я знаю одно место, за шкафом в коридоре, рядом с дверью. Там щель в стене, все слышно. Если хочешь, проведу.

Я колебался лишь мгновение. Слушать допрос не совсем честно, но после всего, что этот человек сделал, совесть моя молчала.

— Веди, — коротко кивнул я.

Мы вошли в участок через черный ход, поднялись по узкой лестнице и оказались в темном коридоре на втором этаже. Митяй приложил палец к губам и указал на массивный дубовый шкаф, стоявший в углу. За ним действительно оказалась ниша, а в стене — трещина, сквозь которую отчетливо доносились голоса из кабинета.

Я приник к щели. Митяй устроился рядом, дыша мне в затылок.

В кабинете Герман Петрович сидел за своим столом, разложив перед собой протокол и пузырек, изъятый у Емельянова. Сам адвокат сидел напротив, на стуле для посетителей. Он был бледен, но держался на удивление спокойно. Портфель его лежал на коленях, руки сложены поверх него. Он смотрел на следователя внимательно, чуть склонив голову набок.

— Итак, Сергей Аполлонович, — начал Герман Петрович ровно и веско. — Вы обвиняетесь в покушении на отравление вашей подзащитной, госпожи Никифоровой. У вас изъят пузырек с синильной кислотой. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Емельянов помолчал. Потом поднял голову.

— Герман Петрович, — начал он негромко, но отчетливо. — Прежде чем я отвечу, позвольте мне задать вам один вопрос. Вы уверены, что этот пузырек принадлежит мне?

— Он был в вашем портфеле, — отрезал следователь. — При досмотре, в присутствии понятых и врача.

— В моем портфеле, — согласился Емельянов. — Но задумывались ли вы, как он туда попал?

Герман Петрович нахмурился.

— Что вы хотите сказать? Что его подбросили?

— Именно, — Емельянов кивнул, и в голосе его появилась мягкая, почти сочувственная нотка. — Подумайте сами, Герман Петрович. Я адвокат. Я защищаю Никифорову. Зачем мне ее убивать? Она мой главный свидетель, моя защита, мой гонорар, в конце концов. Если она умрет, я теряю все. Вы же не станете утверждать, что я действовал себе во вред?

Следователь молчал. Видно было, что этот простой вопрос застал его врасплох.