Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 14)

— И что толку? — недоверчиво спросил Егор Савельич.

— А толк такой, — продолжил я. — Неустойка по условию положена только за отказ без законной причины. Как только у вас на руках будет замечание, а потом второе, за новую провинность, вы уже не «без причины» отказываете, а по неисправности. Тут и мировой судья на вашей стороне. Он не станет взыскивать пятьсот рублей за то, что хозяин прогнал пьяницу и грубияна. Напротив, ежели Панкрат сдачи недодает, вы можете потребовать не только расчета, но и объяснения. А не объяснит, это уже растрата, и тогда не он на вас, а вы на него с жалобой.

— А паспорт? — спохватился купец. — Паспорт-то его у меня в конторке лежит. Как прогоню, надо отдать, а он, может, просрочен. Тогда мне же и отвечать за держание беспаспортного.

— Паспорт отдадите под расписку, — сказал я. — Перед расчетом пошлите его в мещанскую управу, пусть возьмет новый вид. Не захочет, приставу сообщите. А в расчетной тетради отметьте, что паспорт выдан на руки тогда-то. Вот вам и вся премудрость.

Егор Савельич слушал, и лицо его постепенно светлело. Он даже крякнул от удовольствия.

— Ну, Аркаша, ну, голова! Ведь это ж надо, все по полочкам разложил, — сказал он. — А я-то, старый пень, три месяца мучился. Слушай, а можешь ты мне это самое замечание сейчас написать? Я уж и свидетелей кликну, Глафира как раз за папиросами зайдет.

— Отчего же не написать, — я придвинул к себе чистый лист из заказанной стопки. — Только, Егор Савельич, уговор, бумагу я вам напишу, а вы мне за это сделаете скидку на сургуч.

Купец расхохотался впервые за сегодняшнее утро.

— Ах ты, канцелярская душа! Ну, быть посему. И сургуч, и перья, все с уступкой. А ежели ты мне еще и новое условие для будущих сидельцев составишь, чтобы без таких капканов, я тебе, так и быть, и чернильницу в подарок отдам.

Я улыбнулся, склонившись над бумагой.

— Новое условие составлю, — сказал я. — Там пропишем и обязанности, и основания для отказа, и неустойку только за самовольный уход, а не за законное увольнение. И поручительство потребуем от надежного человека. Тогда никакой Прохор вас больше за горло не возьмет.

— Ох, чувствую, быть тебе, Аркаша, присяжным поверенным, — сказал Егор Савельич, покачав головой. — И не через десять лет, а много раньше.

Сначала я написал «замечание». Сухое, казенное, с перечислением всех провинностей Прохора и с указанием, что сиделец от подписи отказался. Потом взял второй лист и начал новый договор найма. С точным перечнем обязанностей, с порядком расчета, с оговоркой о поручителе и с неустойкой только за самовольный уход. Егор Савельич стоял рядом, сопел, водил пальцем по строкам и изредка одобрительно крякал.

— Тут вот, — сказал он, ткнув ногтем, — припиши, что ежели сиделец товар портит али покупателя обманывает, то хозяин волен отказать без всякой неустойки. А то Прохор мой, чай, не последний такой.

— Припишу, — кивнул я и вставил нужную строку.

Потом аккуратно посыпал написанное песком, сдул и отложил листы в сторону. Только после этого он вытащил из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумажку со списком имен от Митяя.

— Егор Савельич, — начал я. — Бумаги я вам составил. Теперь у меня к вам просьба.

— Ну, говори, — Купец прищурился. — Только ежели опять ночную лавку караулить, так я, пожалуй, и в другой раз пойду. Вон как прошлый раз все обернулось.

Он кивнул за окно, напоминая про скандал с опечатанным товаром и последующий пожар в портовых складах.

— Нет, на этот раз только разговор, — я развернул листок. — Вот здесь у меня записано несколько имен. Люди все известные, купеческие. Мне надо знать о них побольше. Что это за люди, чем прославлены, какие за ними истории ходят.

Егор Савельич взял бумажку, отставил ее подальше от глаз и медленно прочел. Брови его поползли вверх.

— Господи Иисусе. Звягин… Балашов… Гущин… А это еще кто? Скорняков? И Стржельбицкий? Аркаша, ты чего это, в думу баллотироваться надумал? Аль в компаньоны к ним сватаешься?

— Нет, — коротко ответил я. — Просто любопытно.

— «Любопытно», — передразнил купец. — В прошлый раз я из-за твоего любопытства чуть без бороды не остался. Ну да ладно. — Он вернулся к списку и постучал пальцем по первому имени. — Про кого первым-то?

Глава 7

— Все едино, Егор Савельич, — сказал я. — Про Кузнецова можешь не рассказывать, про него я и так знаю. И вот про этого еще, — я ткнул в фамилию того, кто еще осенью уехал по словам Митяя.

Егор Савельич отложил бумажку, прошел к двери, выглянул на улицу, посмотреть, не подслушивает ли кто. Потом вернулся к прилавку и оперся на него руками.

— Ну, слушай, — тихо произнес он. — Только это, Аркаша, не для протокола. Я человек торговый, мне с ними еще дела вести, ежели кого из них Бог приведет.

— Не для протокола, — подтвердил я. — Да вы не переживайте, Егор Савельич. Никаких дел я на них не завожу. Просто мне с каждым из них поговорить надо бы, вот и навожу справки о том, что за люди. А у кого мне спрашивать, как ни у вас? Вы же в Заволжске настоящий кладезь достоверной информации.

— Скажешь тоже, кладезь, — хмыкнул Егор Савельич, но щеки его порозовели. Он снова посмотрел на список. — Надо же, как списочек-то подобран. Когда вроде и злословить не хочется, а придется, потому как по-другому не выйдет.

— Все с гнильцой? — усмехнулся я.

— Да не то, чтобы… — купец поморщился. — Вот этот, Балашов Савва Тимофеевич. Красным товаром торгует, мануфактурой. Сорок пять лет, не пьет, не курит, в карты, сказывают, вовсе не играет. Староста церковный, на клиросе поет. Прославлен тем, что в холерный год из своего кармана больницу содержал. А год назад у него лавка сгорела. Страховое общество денег не выплатило. Говорили, будто он сам поджег, чтобы долги покрыть. До суда тогда не дошло. А месяца два назад у него приказчик, верный человек, три года служивший, украл из кассы три тысячи и сгинул. Балашов после этого затворился, постарел враз, а дом свой на Волге за бесценок продал. Кому не сказывает. Странно?

— Странно, — согласился я.

— Или вот этот, например, — продолжил Егор Савельич, ткнув в следующую фамилию. — Гущин, Иван Ферапонтович. Лесом торгует, сплавом. Мужик грубый, силы непомерной, в молодости на кулачных боях деньги выигрывал. В прошлом году его в Сибирь хотели отправить по делу о поджоге баржи конкурента. Баржа тогда сгорела дотла, а конкурент, сказывают, разорился. Гущин выкрутился, деньгами откупился, замяли то дело. А недавно у него драма приключилась. Дочь у него, Настенька, красавица, за чиновника выходила. Накануне свадьбы жених получил письмо анонимное. И отказался. Дочь пыталась отравиться, еле спасли, теперь в горячке лежит. Гущин сам не свой, пьет.

— Понятно, — кивнул я.

— А этот вот, Стржельбицкий Афанасий Петрович, — купец вздохнул. — Пятьдесят два года, хлебом и лесом промышлял, подряды на казну брал. В соборе колокол на его деньги отлит, да и богадельню он содержал. На людях благочестивец, постник, с нищими за руку здоровается. Года два назад его по делу об укрывательстве краденого сукна привлекали. Будто бы он через подставного приказчика скупал товар с разбитой купеческой баржи. Дело тогда заминали, до суда не довели, свидетели один за другим померли али уехали. Но шепоток с тех пор по городу ходит.

— Егор Савельич, — сказал я, — а что у них общего? Ну, кроме того, что все они люди торговые? Вы сказали, будто список как на подбор…

Купец почесал бороду.

— Общего? Да, пожалуй, одно. У всех у них, Аркаша, рыльце в пушку. У кого поджог, у кого завещание нечистое… Каждый из них перед законом не чист, и каждый это знает. Вот что их роднит. А еще… — Он задумался. — Все они в последние месяцы будто придавлены чем-то. Ходят тише воды, ниже травы. Ровно кто-то их всех разом за горло взял. Про остальных только так подробно не скажу, совсем уж слухи повторять не хочется…

Я сложил листок и спрятал его обратно во внутренний карман.

— Да и так достаточно, — сказал я. — Спасибо, Егор Савельич. Вы мне очень помогли.

— Погоди, Аркаша, — купец придержал меня за рукав. — Ты вот что скажи, зачем тебе это? Ты в тот раз про подделку бумаг говорил, а нынче про купцов спрашиваешь. Тут что, одна нитка?

Я посмотрел на него прямо.

— Если я прав, Егор Савельич, то нитка одна, — сказал я. — И тянется она от карточного стола. Только я вам этого не говорил.

Егор Савельич отшатнулся.

— От карточного? Да кто ж из них в карты играет? Кузнецов, может, с приказчиками в дурачка, а Балашов в церкви поет, а Гущин… Гущин, может, и играл когда-то, но чтобы все…

— Вот именно, что все, — негромко сказал я. — И все в последние месяцы. И все крупно.

Я надел котелок и взял с прилавка заказанную бумагу, перья и сургуч.

— Сколько с меня?

— Да ну тебя, — махнул рукой Егор Савельич. — Иди уж. Потом сочтемся. Только, Аркаша… — Он помолчал. — Ты осторожней. В тот раз ночью я тебе поверил, потому что ты мальчишка вроде честный. А нынче гляжу, ты не просто честный. Ты в это дело влез по самые уши. Смотри, не пропади.

— Не пропаду, Егор Савельич, — улыбнулся я. — Нам с вами еще вашу вексельную систему до ума доводить. И договоры составлять.

Я взял сверток с бумагой и направился к двери. Егор Савельич шел за мной, чтобы проводить. Но не успели мы выйти на крыльцо, как с улицы донесся ровный, негромкий гул.