Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 13)

— Не откажу, — я кивнул. — Служба.

— Служба, — согласился он и вдруг добавил, понизив голос: — А вы, барин, молодец. Не дали мужикам его бить. За это спасибо. Многие бы на вашем месте не удержали. А вы удержали. Это по-божески. И по закону.

Утро выдалось ясное, но ветреное. Я вышел из флигеля, поеживаясь, и сразу услышал из открытого окна столовой голос Анны Захаровны, звавший всех к столу.

В доме пахло так, что у меня закружилась голова. Печеными оладьями на постном масле, горячим чаем с душицей, кашей, разваренной до мягкости, и ещё чем-то сладким, кажется, вчерашним моченым яблоком. Анфиса сновала между печью и столом, расставляя тарелки, а сама Анна Захаровна, в темном платье и праздничном платке, восседала во главе стола.

Федор, Степан и Игнат уже сидели на своих местах. Умытые, причесанные, в чистых рубахах. Вид у них был немного сконфуженный. Игнат, впрочем, уже поглядывал на оладьи с откровенным вожделением, а Степан сидел прямо и держал руки на коленях.

— Ну, слава Богу, все в сборе, — Анна Захаровна обвела нас строгим взглядом. — И вот что я вам скажу, други мои. Ночью было всякое. Ночью вообще много чего бывает, и дурного, и страшного, и такого, о чем лучше забыть. Но утро, оно на то и утро, чтобы начинать все заново. А потому за столом о ночном не говорить. Ни слова. Пусть весь этот страх ночью и останется, под замком. А у нас сейчас завтрак. Вкусный. И давайте про хорошее.

Она сдвинула брови, оглядела всех по очереди, и никто не посмел возразить. Даже Игнат, у которого, видно, вертелось на языке что-то про Штыря и про выстрел, только кивнул и потянулся за оладьей.

— Вот и славно, — Анна Захаровна смягчилась. — Анфиса, наливай всем чаю. И ты, Аркадий Ильич, кушай, кушай. Вон какой бледный после вчерашнего. Я тебе двойную порцию каши положу.

Я не стал спорить. Оладьи были румяные, с хрустящей корочкой, а моченые яблоки кисло-сладкие, тающие во рту. Анфиса, разливая чай, вдруг тихо сказала:

— Анюта вчерась забегала на минутку. Говорит, Александр Сергеич ночь спал хорошо, голова не болит. Доктор придет после обеда, посмотрит.

— Вот и слава Богу, — Анна Захаровна перекрестилась. — За Александра Сергеича я спокойна. Анюта за ним как за малым дитем ходит. И варенье варит, и перевязки делает, и даже книжки ему вслух читает. Он, говорит, слушает и улыбается. Давно я его таким не видела.

Федор крякнул в бороду:

— Хорошая девка. Дай ей Бог счастья.

— Дай Бог, — согласилась Анна Захаровна и вдруг, помолчав, добавила уже другим тоном. — А я вам вот что скажу. Про дело наше. Хворостинин-то вчера приходил.

Все замерли. Даже Игнат перестал жевать.

— Как приходил? — переспросил я. — Когда?

— Вчера, перед вечером. Я как раз Анфисе помогала на кухне. Стучится в калитку. Я выхожу, стоит, шляпу в руках вертит. И говорит: «Анна Захаровна, я к вам с миром. Давайте, говорит, помиримся. Я вам уступлю полосу эту, с колодцем и яблоней. А вы мне за это заплатите малую толику, и разойдемся». Я говорю: «Какую еще малую толику?» Он мнется: «Ну, скажем, триста рублей». Я аж руками всплеснула. Триста рублей за мою же землю! Он тогда говорит: «Ну, двести». Я ему: «Иди, говорю, мил человек, откуда пришел. Никаких денег я тебе не дам». Он постоял, поглядел на меня и говорит: «Ну, как знаете. Я вам зла не желаю. Но пожалеете».

Анна Захаровна обвела нас многозначительным взглядом.

— А ночью вот это. И что вы об этом думаете?

За столом повисла тишина. Игнат сжал кулаки. Степан нахмурился. Федор почесал затылок.

— Анна Захаровна, вы же сами нам велели про ночные дела ни-ни, — медленно проговорил Степан.

— Ох, простите старуху, — воскликнула Анна Захаровна. — Из головы ведь не идет теперь. Аркадий Ильич, может, ежели бы я ему денег дала, то страсти этой и не случилось бы?

— Вы все правильно сделали, Анна Захаровна, — сказал я. — Раз он сам пришел торговаться и угрожать, значит в суде его шансы не такие уж из верные. Пока документы не пришли.

— А пошто он татя-то ночного подослал тогда? — Анна Захаровна подперла щеку кулаком. — Я никак в толк не могу взять…

— Придет время, узнаем, Анна Захаровна, — сказал я.

Я был практически уверен, что Штырь приходил по мою душу. И это меня, признаться, здорово беспокоило. С учетом бумаг, которые подписала Анна, и потери своих сообщников, Морозов мог решиться на какой-нибудь «план Б», который вообще не подразумевает наличия меня в мире живых. Штырь же у нас «по мокрым делам» специалист. По спине, помимо воли, пробежал холодок.

— Что это у вас такое лицо стало, Аркадий Ильич? — всполошилась Анна Захаровна. — Вы знаете что-то?

— Задумался просто, — я покачал головой. — Анна Захаровна, давайте все же ночные дела оставим ночью. Тем более, что вашими заботами все завершилось наилучшим образом.

— Моими? — Анна Захаровна всплеснула руками. — Отчего ж моими-то? Я ведь, когда шум начался, со страху чуть было в подпол не спряталась!

— И все правильно сделали, — сказал я. — И сейчас, и когда Степана с Игнатом в дом пригласили.

«Скорее всего, это спасло мне жизнь», — подумал я. Вслух говорить этого не стал, чтобы не тревожить хозяйку. Почувствовал короткий укол совести. Это же из-за меня, получается, хорошие люди опасности подвергаются. Но один важный вывод из ночного происшествия я сделал.

Городовой сказал про некий уговор, который Штырь нарушил. А значит на артельщиков Панкратова есть все же законная управа. Надо узнать поточнее, что это за уговор такой. Вызовут давать показания, надо будет выспросить поподробнее. Может статься, это позволит и на этих беспредельщиков управу найти.

— Анфиса, завтрак просто восхитительный, — сказал я, поднявшись. — Хорошо у нас так, даже про время забываешь, но мне пора на службу.

В контору, однако, я идти сегодня не собирался. Мы условились с Германом Петровичем, что я буду болтаться где-то поблизости, когда Сергей Аполлонович будет свидание с Дарьей Павловной устраивать, но до этого часа время у меня еще было, так что я решил по дороге заглянуть к Егору Савельичу. Пополнить запасы писчебумажных принадлежностей, а заодно и расспросить купца, что он может сказать про купцов из того списка, что мне отдал Митяй. Прежде чем с каждым из них беседовать, надо было собрать о них информацию, и Егор Савельич всегда нос по ветру держит, может и расскажет что полезное.

Я вошел в его лавку ровно в девять, и колокольчик над дверью звякнул особенно сиротливо.

Егор Савельич стоял за прилавком в жилете поверх косоворотки. Перед ним лежала раскрытая амбарная книга, но купец в нее не глядел. Он смотрел в окно с слишком уж кислым выражением лица.

— Доброе утро, Егор Савельич, — сказал я, снимая котелок. — Я к вам за бумагой. Стопу почтовой, полфунта карандашей, чернильницу-непроливайку, перья номер восемьдесят шесть и сургуча красного.

Егор Савельич встряхнулся, начал выкладывать на прилавок то, что я заказал, потом снова пригорюнился и вздохнул.

— … и сургуча… — повторил он и посмотрел на меня. — Вот что, Аркадий Ильич, ты ведь, чай, не только за бумагой пришел? Беда у меня торговая… Может, советом поможешь?

Я отложил в сторону список, который держал в руке.

— Конечно, Егор Савельич. Говорите.

Купец снова вздохнул и спрятал взгляд.

— Есть у меня сиделец, Прохор. Взял я его в октябре, по чести, по условию. Жалованье положил двенадцать рублей в месяц, задаток дал. Договор писан был, все как у людей. На год, до Покрова. А теперь хоть караул кричи. Работник — ни Богу свечка, ни черту кочерга. Товар путает, покупателю грубит, два раза пьяным приходил. На прошлой неделе чернильницу разбил, а вчера, представь, бабе одной вместо почтовой бумаги сунул пачку оберточной, да еще и сдачи недодал.

— Что же вы его не рассчитаете? — удивился Аркадий.

— А вот тут, брат, загвоздка, — Егор Савельич почесал бороду. — В условии-то у нас прописано, ежели хозяин откажет до срока без законной причины, то обязан выплатить ему жалованье за все оставшиеся месяцы да сверх того неустойку, пятьдесят рублей. Прохор это знает, ходит гоголем и говорит: «Ты меня, Егор Савельич, хоть за воровство гони, а все одно к мировому пойду, и ты мне за все заплатишь». А я, дурак старый, не записывал нигде ни пьянства его, ни грубости. Свидетелей нет. Вот и выходит, что держу бездельника, а прогнать не могу, потому что он мне же и штраф вытребует.

— Егор Савельич, да это же не беда, а дело, — усмехнулся я. — Устав наш, Свод законов гражданских, в статьях о личном найме прямо говорит: наем может быть прекращен до срока, если одна из сторон не исполняет своих обязанностей. Для сидельца это неспособность, нерадение, грубость, пьянство, а тем паче растрата. Вся штука в том, что закон требует не слова, а доказательства.

— Так где ж я его возьму? — Купец развел руками. — Прохор мужик хитрый, при свидетелях шелковый.

— Стало быть, надобно сделать свидетелей, — я подошел ближе. — Сегодня же, не откладывая, вы приглашаете в лавку двух почтенных людей. Хоть Глафиру, что свечами торгует, хоть Шмулевича. При них объявляете Панкрату замечание. Только без ругани, а именно замечание, по форме. Я вам сейчас напишу. В нем перечисляете все. И пьянство, и грубость, и разбитую чернильницу, и вчерашнюю сдачу. Если он отказывается подписать, а он, скорее всего, откажется, вы на бумаге отмечаете: «От подписи отказался», и свидетели ставят свои подписи. Эту бумагу в расчетную тетрадь, а тетрадь под замок.