Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 12)

Увы. Этот человек явно был здесь не случайно. И вряд ли его отправил сюда этот Хворостинин.

— А, вот и барин, легко на помине, — язвительно процедил Осип Григорьевич. — А ну-ка скажи этим деревенщинам, чтобы меня отпустили!

Глава 6

Я стоял в двух шагах от Штыря, и холодный свет фонаря выхватывал из темноты его лицо. Вид у него был уверенный, даже без тени страха. Он не знал, что я знаю, кто он на самом деле, так что играл Осипа Григорьевича.

— Ну что, Аркадий Ильич, — процедил он, склонив голову набок. — Чего молчишь? Скажи уже эти обалдуям, что сослуживец в гости заглянул.

— И по какому же делу? — спросил я.

— А ты догадайся, — он беззвучно рассмеялся. — Хотя куда тебе. Ты ж у нас мальчик. Письмоводитель. Тебе бы бумажки переписывать да барышень спасать. А ты влез в мужские дела. И теперь стоишь тут, в темноте, и не знаешь, что делать. Верно?

Игнат за моей спиной глухо заворчал. Я слышал, как он переступил, подавшись вперед.

— Слышь, ты, — проговорил он сдавленно. — Ты у нас в гостях. Язык-то придержи.

— А то что? — Штырь повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнула откровенная насмешка. — Что ты мне сделаешь, охотник? Уши отрежешь? Пальцы отрубишь? Так я тебе сам подставлю, если хочешь. Только знаешь, что я потом с тобой сделаю? Знаешь, что бывает с теми, кто мне пальцы рубит?

— Хватит, — оборвал его Степан, но было поздно. Игнат рванулся вперед, и я едва успел перехватить его за плечо. Федор тоже шагнул было, занося руку, и Полкан зашелся лаем.

— Стойте! — крикнул я, упираясь ногами в землю. — Не смейте! Слышите? Не смейте!

Игнат дернулся, пытаясь сбросить мою руку.

— Ваше благородие, вы-то чего? — воскликнул он. — Он же гадина! Вы послушайте, что он говорит! Да мы его тут же и прикопаем, и никто не найдет!

— Нет! — я держал его крепко, хотя он был сильнее меня, и я это чувствовал. — Самосуд — это грех и преступление. Я вам не позволю. Мы не разбойники. Мы люди закона. Если мы его ударим, то мы станем такими же, как он. А то и хуже. Понял?

Игнат замер. Я чувствовал, как напряжены его плечи, как тяжело он дышит. Степан положил руку на плечо брата и негромко произнес:

— Остынь. Барин прав. Не будем мараться.

Штырь наблюдал за всей этой сценой с голодным интересом. И когда Игнат, наконец, опустил кулаки, Штырь вдруг перевел взгляд на меня.

Я это заметил. И, заметив, сказал твердо:

— Федор, зови полицию. Пусть пристав придёт и составит протокол.

Штырь вздрогнул. Всего на мгновение, но я успел это увидеть. Его лицо, только что надменное, на миг словно бы потемнело, глаза сузились, и пальцы, до этого расслабленные, впились в рукава полушубка.

— Погоди, — проговорил он, и голос его вдруг стал вкрадчивым. — Погоди, Аркадий Ильич. Ты это… того. Не горячись. Ну чего ты в самом деле? Ну поймали, ну пошутили. Я ж так, мимо шел. Думал, может, знакомый тут живет. Ошибся дверью. Бывает.

— Мимо шел? — я приподнял бровь. — Ночью? В темноте? А как же «в гости к сослуживцу»?

Я молчал, глядя на него в упор. Он выдержал мой взгляд секунды три, потом отвёл глаза.

— Слушай, — заговорил он тише, быстрее, словно торопясь. — Ты меня не знаешь. И я тебя не знаю. Может, у нас с тобой и общих дел-то нет. Хочешь, я тебе скажу что-то полезное? Про твоего опекуна, а? Только отпусти. Ну? По рукам?

— Нет, — сказал я. — Не по рукам.

Штырь дернулся, и голос его снова изменился. Стал жестким и колючим:

— Дурак. Ты думаешь, ты умнее всех? — прошипел он. — Ты думаешь, если ты меня сдашь, тебе памятник поставят? Я тебе говорю, отпусти. По-хорошему. Иначе, сам знаешь, что будет. Не тебе, так еще кому, по ком плакать придется.

Игнат снова рванулся было, я услышал за спиной его тяжелое дыхание, но я поднял руку, не оборачиваясь.

— Не смей, — сказал я тихо. — Он этого и хочет. Чтобы мы его ударили. Чтобы потом можно было сказать: «Смотрите, они напали на безоружного». Он провоцирует. Не поддавайся.

И, обернувшись к братьям, я сказал громко, так, чтобы слышал Штырь:

— Смотрите-ка, господа. Кулаков ваших он не боится. А вот полиции боится. Это, господа, о многом говорит. И это значит, что именно в полицию мы его и сведем. Потому что там, где он не хочет быть, там ему и место.

Штырь снова дернулся, попытался шагнуть ко мне, но Фёдор и Степан держали крепко.

— Ты… — прошипел он. — Ты еще пожалеешь. Щенок. Мальчишка. Тебе не жить…

Договорить он не успел. Калитка отворилась, и во двор, позвякивая шашкой, вошел городовой. немолодой, усатый, с фонарем в руке. За ним, чуть поодаль, показался второй, помоложе, с нашивками на погонах.

— Что тут у вас? — прогудел первый, поднимая фонарь и освещая всех нас по очереди. — Шум, крик. Соседи жалуются.

— Господин городовой, — я шагнул вперёд, заслоняя собой Штыря, — задержан человек, проникший ночью на частную территорию. Подозреваю попытку кражи со взломом. При нем, полагаю, могут быть приспособления для взлома. Прошу составить протокол и доставить его в участок.

Городовой подошел ближе, и свет его фонаря упал на лицо Штыря. Городовой вдруг поперхнулся, прищурился, потом присвистнул:

— Ба! Осип Григорьевич! Ты как тут?

Штырь молчал, глядя в землю. Городовой перевел взгляд на меня, потом снова на пленника.

— Так, — сказал он уже другим тоном, сухим и официальным. — Ну что ж. Протокол составим. И доставим. Куда следует доставим.

Штырь, услышав слово «протокол», дернулся всем телом, и в его голосе снова появилась вкрадчивая мягкость, как и всего минуту назад, когда он предлагал мне «по-хорошему».

— Господин городовой, — заговорил он быстро, глядя на старшего, усатого, — ваше благородие, да что ж вы в самом деле? Ну, забрел, с кем не бывает. Поспорили малость, пошумели. Я ж не вор, вы меня знаете. Отпустите, а? Я ж понимаю, ночь, холод, служба у вас нелегкая. Может, я вам за беспокойство… того… — он чуть повел плечом, словно пытаясь достать до кармана. — Скажем, три рубля серебром? Или пять? Я ж не жадный. Вы ж меня знаете, Осипа Штыря. Я всегда в расчете.

Старший городовой очень медленно поднял на него глаза. Фонарь в его руке дрогнул. На скулах заходили желваки.

— Ах ты, — проговорил он с расстановкой. — Ах ты, паскуда. Ты еще смеешь мне тут… при людях… взятку совать?

Штырь осекся. Улыбка сползла с его лица.

— Да я ж не… я ж по-дружески…

— По-дружески? — городовой шагнул к нему, и в его голосе зазвенела такая ярость, что даже Полкан затих. — Уговор у нас с тобой был, Штырь. Помнишь уговор? Ты в стороне, мы в стороне. Ты своих дел не делаешь на моем участке, мы тебя не трогаем. Так было? Было. А теперь ты полез к честным людям. Ночью. К вдове протоиерея. К мальчишке, что у нее квартиру снимает. Ты уговор нарушил. И теперь все. Кончено. Нет больше никакого уговора.

— Да я ж не к ним! — Штырь дернулся, пытаясь вывернуться из рук Федора и Степана. — Я мимо шел! Мимо! Клянусь, мимо!

— Мимо он шел, — городовой усмехнулся. — Знаем мы, как ты мимо ходишь. И отмычки в кармане тоже мимо?

Он повернулся к молодому городовому, который уже разложил на колене бумагу и держал наготове карандаш.

— Пиши: задержан ночью, при попытке проникновения, у двери флигеля, принадлежащего… — он глянул на меня.

— Письмоводителю Аркадию Голеневу, — подсказал я.

— Во-от, — городовой кивнул. — И отдельно пиши: при задержании пытался склонить конвой к освобождению посредством денежного вознаграждения. Слово «взятка» пиши. Понял?

— Понял, — отозвался молодой и заскрипел карандашом.

Штырь снова дернулся, сильнее, чем прежде. Он рванулся вбок, вывернулся из ослабевших на мгновение рук Игната, метнулся к забору, туда, где чернела полоса сада и колодец, тот самый старый колодец, из-за которого хозяйка затеяла тяжбу.

— Стой! — рявкнул старший городовой. — Стой, стрелять буду!

Штырь не остановился. Он был уже у самого плетня. Один прыжок, и он был бы за оградой, в темноте, в переулках, где уже не поймаешь.

Молодой городовой вскинул револьвер. Я услышал сухой, короткий щелчок, потом резкий, ударивший по ушам грохот. Штырь коротко вскрикнул и упал, схватившись за бедро.

— Есть, — выдохнул молодой. — В ногу. Не уйдет.

Он подбежал к нему, держа револьвер наготове. Старший поспешил следом, ругаясь себе под нос. Федор, Степан и Игнат тоже рванулись было, но я остановил их одним движением руки. Не нужно было.

Штырь лежал на спине, раскинув руки и тяжело, хрипло дышал. Кровь шла сильно, но не смертельно: пуля попала в бедро, не задев артерии. Молодой городовой присел рядом, прижал рану рукой, крикнул старшему:

— Жгут! В сумке жгут, живо!

Старший завозился с сумкой, оба городовых присели рядом с глухо рычащим Штырем и принялись возиться с его ногой.

— Ваше благородие, — старший городовой подошел ко мне, вытирая руки о полу шинели. — Вы уж извините, что так вышло. Стрелять пришлось. Ушел бы, хуже было бы. Вы не тревожьтесь, мы его в больницу свезем, под охраной. А завтра протокол, все как полагается. И вас, если понадобится, вызовут для показаний. Вы уж не откажите.