Саша Фишер – АдвокатЪ - 5 (страница 11)

Я задумался на минуту, потом покачал головой.

— Это хорошо, Герман Петрович, но есть изъян. Если приказ будет отдан сегодня, а свидание у Емельянова завтра, он может заподозрить, что это не случайно. Слишком уж своевременно. Он умен и хитер, он может почуять ловушку и отказаться от своей затеи, а нам нужно взять его с поличным.

Следователь нахмурился.

— И что вы предлагаете?

Я встал и прошелся по кабинету, собираясь с мыслями.

— Нужно сделать так, чтобы новые правила выглядели как рутина, а не как охота на конкретного человека. Если объявить досмотр всех без исключения, но при этом найти повод, который возникнет естественно… Например, сегодня вечером в тюрьме можно инсценировать попытку передачи запрещенного предмета другому заключенному. Пусть это будет что-то безобидное — скажем, складной нож или водка в бутылке. Начальник тюрьмы составит рапорт, и на основании этого рапорта вводится новый порядок. Тогда завтра утром, когда Емельянов придет на свидание, ему объявят: «Извините, господин адвокат, новые правила, вынуждены досмотреть вашу сумку». Он не сможет возмутиться, потому что это будет относиться ко всем. А если он попробует отказаться, это вызовет подозрение у всех присутствующих, и мы сможем задержать его на месте.

Герман Петрович слушал, прищурившись. Потом медленно кивнул.

— А знаете, это лучше, чем моя версия, — признал он. — Моя была слишком прямой. А ваша обходная, но верная. Инсценировка с ножом или водкой — хорошая идея. Начальник тюрьмы человек свой, я с ним вчера как раз чай пил. Он не откажет. И еще одно. Пусть досмотр производит не кто-нибудь, а тюремный врач. Тогда любые порошки и микстуры будут сразу переданы ему для «проверки». А если это яд, он это подтвердит. И у нас будет не только попытка отравления, но и прямое доказательство преступного умысла Емельянова.

Я улыбнулся.

— Вот это уже отличная деталь, Герман Петрович, — сказал я. — Врач — это именно то, что нужно. Он сможет определить, что это за вещество, и дать заключение.

Следователь хлопнул в ладоши и потер руки.

— Ну, все! Решено, — в глазах его загорелся охотничий азарт. — Сегодня же вечером я встречусь с начальником тюрьмы, и мы все подготовим. А вас, Аркадий Ильич, я попрошу завтра быть поблизости от тюрьмы. Не внутри, нет. Но где-то рядом. Если вдруг Емельянов выкинет какой-нибудь фортель, мне может понадобиться ваш совет. Вы у нас, извините, теперь вроде штатного консультанта по хитростям.

Он усмехнулся. В этот раз по-доброму, безо всякой насмешки.

Домой я возвращался уже в сумерках. Проходя мимо дома Николая Степановича, я невольно замедлил шаг. В окне его кабинета горел свет. Доктор, видимо, ещё не спал. Либо читал, либо писал истории болезней, либо, что вероятнее, сидел над очередным медицинским журналом, попивая чай с сушками.

Я вспомнил, что обещал ему рассказывать все. С самого начала, когда мы только задумали эту авантюру с подставной конторой, Николай Степанович взял с меня слово, что я не буду ничего от него скрывать.

Я свернул к знакомой двери и постучал.

Николай Степанович открыл почти сразу, в домашнем сюртуке, с книгой в руке.

— Ба! Аркадий Ильич! — его манера речи ничуть не поменялась, так что восклицание звучало так, будто он его в книге прочитал. — Что это вас носит по ночам?

— Добрый вечер, Николай Степанович, — я снял котелок. — Я к вам с продолжением истории. Вы ведь просили рассказывать.

— Просил, — согласился доктор, и глаза его загорелись азартом, который не вязался с его солидной внешностью. — Проходите, проходите. Чай еще горячий, а у меня как раз есть вишневое варенье от купчихи Пряхиной. Она мне задолжала за лечение и расплатилась банкой. Садитесь.

Мы уселись в кабинете, я в кресло, он за свой письменный стол, привычно освободив место среди книг и бумаг. Я отхлебнул чаю и начал рассказывать.

Про мировой суд, на котором судья пытался Сергею Аполлоновичу подсказать, но потом сам испугался реакции публики и отправил дело обратно на дознание.

Николай Степанович слушал, не перебивая, лишь изредка покачивая головой и прихлебывая чай. Потом я перешёл к отчёту по имению, где всплыла фамилия Мазурина рядом с подписью Сычева. Доктор присвистнул.

— Вот так узелок, — пробормотал он. — Мазурин, значит, не просто подставное лицо, а человек, связанный с Сычевым через ваше собственное имение. Это, батенька, уже не случайность. Это система.

— Именно, — кивнул я. — И это ещё не все.

И я рассказал ему про подслушанный разговор. Про «лекарство от нервов», которое Емельянов должен передать своей подзащитной. Про то, как Герман Петрович помрачнел, услышав это. И про то, как мы вместе придумали завтрашнюю операцию с внезапным досмотром и тюремным врачом.

Доктор слушал молча, и лицо его постепенно становилось все более серьезным. Он больше не улыбался, не подшучивал. Когда я закончил, он долго молчал, а потом задал вопрос, которого я совсем не ожидал.

— Аркадий Ильич, а вы эту склянку видели?

Я опешил.

— Какую склянку?

— Ту самую, которую Емельянов должен передать Никифоровой, — доктор повернулся ко мне. — Вы сказали, Морозов говорил о «лекарстве». Вы не спросили, в какой посуде оно будет? Не описали, как выглядит этот флакон?

— Не видел, Николай Степанович, — я развел руками. — Я слышал звук, будто что-то стеклянное поставили на стол, но это вполне мог быть и стакан или рюмка.

Доктор встал и принялся расхаживать по кабинету.

— Понимаете, Аркадий Ильич, — начал он, — если это яд, то яд яду рознь. Если это мышьяк, к примеру, то он в малых дозах может выглядеть как успокоительное, но действует медленно, исподволь, и смерть может наступить через несколько дней. Тогда никто и не подумает, что это отравление. Спишут на «нервную горячку» или «упадок сил». Если это синильная кислота, то она пахнет горьким миндалем, и ее трудно не заметить. Но есть и такие вещества, которые в малых дозах безвредны, а в большой убивают почти мгновенно. И все зависит от того, в какой посуде их подают.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Вы сказали, тюремный врач будет проверять. Это хорошо. Но что, если Емельянов передаст не склянку, а, скажем, порошок в бумажке? Или капли на платке? Или мазь, которую нужно втереть в виски? Тюремный врач может не знать всех этих тонкостей. Он ведь не токсиколог, а обычный лекарь, каких много.

— Что же вы предлагаете? — спросил я, уже понимая, к чему он ведет.

— Аркадий Ильич, я сам хочу быть там, — заявил Лебедев. — Где-то поблизости. Если тюремный доктор обнаружит яд, я смогу дать свое заключение. Мое слово в суде будет весить больше, чем слово тюремного лекаря. И потом… — он запнулся, — я не хочу, чтобы эта женщина умерла. Даже если она преступница и аферистка. Я давал клятву Гиппократа, и она для меня не пустой звук.

— Думаю, Герман Петрович не откажет, — сказал я. — Тем более что ваше присутствие придаст всей операции вес и официальность.

Доктор кивнул и усмехнулся.

— Ну вот, Аркадий Ильич, — сказал он. — Вы втянули меня в детектив, а я, кажется, втянулся в него глубже, чем сам того думал. Теперь я не просто зритель, я, можно сказать, консультант. Как в романах.

— Это вы еще не знаете, чем все закончится, — подмигнул я. — Может, вам еще и на свидание к Никифоровой идти придется, чтобы ее успокоить.

— Не дай бог, — отмахнулся доктор и засмеялся. — Ладно. Допивайте чай и ступайте. Завтра трудный день.

К дому я подходил уже в непроглядной темноте. Ноги гудели, желудок урчал, предвкушая ужин. Но чем ближе я подходил, тем неясный шум, который я слышал впереди, становился все отчетливее. И калитку я открывал, уже понимая, что источник шума как раз внутри ограды.

Игнат и Степан, оба в накинутых на плечи полушубках, держали какого-то человека, прижав его к стене сарая. Федор стоял перед ним, широко расставив ноги, и держал в руке топор. Полкан рвался с привязи, захлебываясь лаем.

— Говори еще раз, — негромко произнес Степан. — Кто послал? Купец Хворостинин? Говори, а то, гляди, разговор у нас будет долгий.

Пленник не трепыхался, не оправдывался, не просил пощады.

— Дурачье, — процедил он сквозь зубы очень знакомым голосом. — Думаете, если вы трое мужиков да баба с собакой, так вы тут власть? Я вам не Хворостинин. Мне ваш купец тьфу.

— Ах ты… — Игнат замахнулся, но Степан остановил его коротким движением руки.

— Погоди. Пусть скажет.

— Ничего я вам не скажу, — пленник сплюнул под ноги. — А вот вы запомните, если со мной что случится, завтра же весь ваш двор сгорит. И вы, и старуха, и щенок этот, что в флигеле живет, — он мотнул головой в сторону моей двери. — Всем найдётся место. Мне терять нечего. Так что развяжите меня, и я уйду. Мирно.

Федор крякнул и перехватил топор поудобнее.

— Ишь ты. Мирно он уйдет. А что ты у двери барской делал? Ключ подбирал? Или что похуже?

Пленник засмеялся. Степан коротко стукнул его кулаком в живот. И смех тут же превратился в каркающий кашель.

— Я тебя запомнил, солдатик, — прошипел он. — Матерью клянусь, в ногах у меня будешь ползать и о прощении умолять!

Я в этот момент подошёл вплотную, и свет фонаря упал на его лицо. Помимо воли по спине пробежал холодок. Почти по-детски до этого момента надеялся, что обознался. Мало ли, голос похож. Хозяйка сейчас все-таки тяжбу с купцом каким-то ведет. Или просто случайный человек забрался в надежде поживиться и не рассчитал, что в доме вдовы окажется такая деятельная охрана…