Саша Черникова – Папа-криминал (страница 2)

Глава 2. Лариса

– Мам, у меня не причёска, а фуфло!

Я замерла с расчёской в руке. У меня внутри что-то дёрнулось, и не то чтобы я оскорбилась, нет. Это было как удар под дых. Потому что я, блин, парикмахер. Я делаю стрижки за четыре тысячи, и сложное окрашивание, от которого женщины плачут от счастья. Я выиграла районный конкурс ещё в позапрошлом году, а моя шестилетняя дочь заявляет мне с утра пораньше, что у неё, видите ли, причёска фуфлыжная!

– Повтори, – говорю я, и голос у меня такой, будто я не мать, а следователь на допросе.

Катя смотрит на меня через зеркало. Наглая мордаха – как у папаши, прищурилась также и выдаёт:

– Фуфло!

– Девушка, я, между прочим, парикмахер!

– Ну и что?

Она произносит это так, будто моя профессия не стоит выеденного яйца. Будто я не вкалываю по двенадцать часов на ногах, не дышу химией, не мою головы чужим тёткам, которые вечно недовольны, и не получаю от этого кайф, потому что в конце они выходят красивыми и счастливыми.

– Владелица парикмахерской, – добавляю я.

– Ну и что?

Дочь пожимает плечами. Пожимает, как взрослая тётка, которая пробила потолок в «Газпроме», а я, судя по её лицу, для неё просто прислуга, которая не разбирается в волосах собственного ребёнка.

– Погоди-ка! – прихожу в себя. – Это что за словечки такие? Ты где это слово "фуфло" услышала?

– В телевизоре. Бабуля сериал про бандитов смотрела. И мне пришлось смотреть вместе с ней.

Ох, мама! И это она утверждает, что её от бандитов с некоторых пор трясти начинает?

– Это слово нехорошее. Не произноси его больше.

– Слово, может, и нехорошее, но что с причёской будем делать? У меня там петух.

– Где?!

Она с важным видом тыкает пальцем в макушку, и этот жест такой комичный, что я готова рассмеяться, но сдерживаюсь.

– Вот.

Я наклоняюсь к её голове

– Это кудряшка вылезла, – говорю я. – Сейчас поправлю.

Вожу расчёской, делая вид, что исправляю "фуфло", и Катя успокаивается.

– Ну, вот, Катерина Сергевна, готово!

Слова вылетают сами. Я говорю это не думая, поправляя ей хвост, и только через секунду до меня доходит.

Катя замирает. Она смотрит на меня в зеркало, и я вижу, как брови у неё поднимаются.

– Я не Сергеевна.

Расчёска застывает в моей руке. Я чувствую, как у меня в пальцах немеет. Сердце даёт пропуск, бухает в рёбра, и я задерживаю дыхание, чтобы не выдать панику.

Катя продолжает разглядывать себя. Моего смятения она не заметила. Ей шесть лет, она смотрит на свои волосы, на резинку, на бант, и её мир крутится вокруг петухов на макушке и плюшевых зайцев.

– Я Кошкина Екатерина Ларисовна, – говорит она чётко, как на уроке.

– Ладно, Ларисовна, – соглашаюсь я.

Катя захихикала. И этот смех, звонкий, колючий пробивает меня насквозь.

Я смотрю на её лицо, и внутри у меня всё сжимается. Каждый божий день я смотрю на собственного ребёнка и вижу мужика, который подарил мне это сокровище.

Она один лишь раз спросила про своего отца. Я сказала, что его застрелили плохие дяди, и Катя больше ни разу про него не вспоминала. Вот и придумала, что она Ларисовна, раз отца больше нет в живых.

Катя спрыгивает со стула, хватает куртку – розовую, с единорожками, и начинается священнодействие. Молния заедает. Всегда. Я уже устала менять эту молнию, в ателье дядька смотрит на меня как на идиотку, мол, выкинь ты уже эту херню, а я не хочу, потому что Катя эту куртку обожает.

Пока она мучается, я бегу на кухню, залпом допиваю остывший кофе, потом хватаю сумку, проверяю ключи, телефон, кошелёк.

Телефон начинает вибрировать в моей руке, когда мы выходим на лестничную площадку.

На экране высвечивается:

МАМА

Я сбрасываю. Сейчас полвосьмого утра, и я знаю, что она скажет. Она скажет: «Во что ты одела ребёнка? А что на завтрак? А почему не кашу? А я говорила…»

Телефон звонит снова. Катя смотрит на меня снизу вверх.

– Бабуля звонит.

– Я вижу.

– Почему не берёшь?

– Потому что мы с тобой опаздываем.

На самом деле не хочу портить себе настроение. После разговора с мамой оно всегда как полное фуфло. Господи, вот и ко мне прилипло это словечко.

Телефон звонит в третий раз. Я сдаюсь – мама мертвого задерёт по телефону, а я пока что живее всех живых. Нажимаю зелёную кнопку, и голос матери врывается в мою голову, как сирена.

– Лариса! Ты почему трубку не берёшь?! Не хочешь с матерью разговаривать?

– Мам, мы опаздываем.

– Я всего лишь хотела узнать, отвела ли ты ребёнка в сад.

– Веду.

– Пешком?

– Нет, мам. На вертолёте.

– Лариса, не ёрничай. На улице холодно.

– Семь минут идти.

– А я тебе говорила, купи машину.

– Отличный совет. Я ещё, наверное, яхту возьму на сдачу.

– Не прибедняйся, я знаю, что твой бандюган тебе немалые деньги оставил.

Вот. Опять двадцать пять. Мама думает, что я не с Серёжей Лапочкиным встречалась, а с Романом Абрамовичем. Ей много лет не дают покоя мои вымышленные миллиарды.

Мы с Катей спускаемся на первый этаж, и я толкаю плечом тяжёлую подъездную дверь.

– Мам, только не с утра, – говорю я в трубку.

– А что не с утра? Я правду говорю. Нормальные люди на такие деньги бизнес расширяют, а ты задрипаную халупу купила, эту свою цирюльню…

– Парикмахерскую, мам. Па-рик-ма-хер-скую.

– Какая разница?

– Большая, мам. Цирюльня звучит так, будто я мужикам бороды брею опасной бритвой в полуподвальном помещении. А у меня, между прочим, диплом.