Саша Черникова – Папа-криминал (страница 1)
Саша Черникова
Папа-криминал
Глава 1. Сергей
Я не люблю, когда ко мне заходят без стука.
У меня это правило простое: если у тебя есть руки, значит, стучишь. Я вот стучусь везде. Даже там, где мог бы войти с ноги. Потому что уважение – это не когда кланяются. Это когда мелкая, мать её, вещь, как стук в дверь, становится привычкой.
Бизон не постучал.
Дверь открывается так тихо, как будто её смазывали специально для таких моментов. Но я всё равно слышу. Я всегда всё слышу. Даже если в это время стою спиной к двери и разговариваю по телефону.
Бизон ходит как призрак на стероидах. Сто двадцать килограммов мышц и злости, и ни одного лишнего звука. Это пугает людей. Меня – нет. Меня уже ничем не напугаешь.
Я не поворачиваюсь. Сначала закончу разговор.
– Нет, – говорю в трубку. – Мы не обсуждаем. Мы делаем. Или вы ищете другого партнёра.
Пауза. Они всегда берут паузу. Думают, что я себе цену набиваю.
– Вот и отлично.
Сбрасываю. Кладу телефон на стол. Только тогда поворачиваюсь.
Бизон стоит у двери. Вылупился на меня и молчит.
Я знаю Бизона всю жизнь. Видел его с пробитой головой. Видел, как он улыбается, когда гасит конкурентов. Видел, как он плакал, когда мамку хоронил. Если он не стучится и не проходит, значит, какая-то жопа случилась.
– Ну? – киваю. Чуть-чуть. Как отмашку даю.
Он медленно подходит к столу. Останавливается напротив.
– Базар есть.
– Так базарь! – я сажусь и откидываюсь в кресле. – Давай резче, Бизон. Накаляешь.
Он проводит рукой по затылку. Крупная ладонь, как лопата. Волосы коротко. Это у него нервное. Плохо. Очень плохо.
– Это… не про бизнес. – Он смотрит прямо. Без моргания. – Это про тебя, Лапа.
– Конкретнее.
Он делает вдох. Грудью. Тяжело.
– Конкуренты планируют похитить твоего ребёнка, чтобы на тебя надавить.
Секунда как год. Я смотрю на обеспокоенную харю Бизона, и начинаю дико ржать.
– Ты бухой, что ли? – сквозь смех выдавливаю я. – У меня же нет детей, придурок. Ты чё городишь?
– Есть. Дочка. Сутулый как-то прознал про неё.
– Ты сейчас прикалываешься? – спрашиваю уже серьёзно.
– Нет. У тебя есть дочь, Серёга. Зовут Катя.
– Сколько ей?
– Шесть.
– Шесть... Лет? Месяцев? Дней?
– Лет.
– Мать кто?
– А ты сам не помнишь, с кем семь лет назад кувыркался?
– Да разве всех упомнишь? Думаешь, я список какой-то веду? Голову мне не морочь. Имя!
Он молчит секунду. Две. Три. Беся меня ещё больше.
– Лариса Кошкина.
Как будто кулаком в солнечное сплетение.
Ах ты ж сссу-у-у-мочка блестящая! В голове – взрывная волна. Картинка: рыжая, дикая, с веснушками на плечах. Грызёт семечки на балконе и смеётся над «Криминальным чтивом». Ларисонька-кисонька. Моя Киса.
– Да ну на..., – выдыхаю. – Не может быть.
– Может, – Бизон даже не моргает. Он тоже помнит Лариску. Таких девушек невозможно забыть.
– Киса…
Слово вырывается само. И стынет в воздухе.
– Вот их фотография, – протягивает мне свой телефон, и я залипаю в экране.
Фото сделано на детской площадке тайком, но качество снимка неплохое.
Девчушка. Маленькая совсем. В розовом платье дурацком, с бантами. Волосы тёмные как у меня. Глаза…
Тоже мои. Ямочка на подбородке... Нос, губы – всё моё!
Мне не нужен тест ДНК, чтобы понять, что она моя плоть и кровь.
Чёрт! Чёрт! Чёрт!
Катя – повторяю про себя. Пробую на язык её имя. Прокатываю как лезвие. Екатерина Сергеевна, значит?
Перевожу взгляд на её мамашку, и у меня от воспоминаний ширинка начинает стол подпирать. Лариска и раньше с формами была, а теперь раздалась, округлилась, ещё пышнее стала.
Я впиваюсь глазами в каждую чёрточку, и грудную клетку распирает так, что рёбра трещат. Когда-то я знал наизусть её тело, карту веснушек на плечах, этот запах, от которого башню сносило.
И я вижу родинку на шее. Я целовал её тысячу раз. Целовал, когда просыпался, когда засыпал, когда она злилась и когда смеялась. Мать вашу, да я знаю эту родинку лучше, чем своё отражение в зеркале.
Она смеётся, глядя на дочку. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке – рыжие, бешеные, с прядями, которые выбились и обжигают шею с одной стороны. Когда-то они струились по подушке, размётывались веером, и я ловил их пальцами, наматывал на кулак, когда любил её.
Огнище! Пожарище!
Я сглатываю, и слюна кажется густой, как патока. Меня мутит. Меня колотит. Внутри адреналин зашкаливает так, что я слышу, как стучит кровь в висках – бум-бум-бум, как барабан на казни. Я сжимаю телефон Бизона в руке и не могу оторваться от экрана.
Бизон едва ли не силой забирает у меня телефон, и я остаюсь с пустыми руками. Сижу в кресле, чувствуя, как спина прилипает к рубашке от пота.
Мне кажется, сейчас я встану, и стены раздвинутся. Нет, я встану, и у меня сердце выпрыгнет из груди.
– Сутулый, говоришь? – спрашиваю я, и в голосе появляется сталь. Та самая сталь, которую конкуренты боятся. – Он что, решил, что можно трогать мою кровь?
– Похоже на то, – Бизон стоит напротив, как скала. Его лопатообразная рука всё ещё затылок гладит, и я знаю, что это у него нервное, что он реально парится. – Они знают, где она живёт, знают, где детский садик. Он недавно крышу нашёл на новых рынках, и мы ему мешаем. Ты, Серёга, мешаешь. Он думает, что если взять ребёнка, ты сложишь руки и отойдёшь от дел.
– Я ему глаз на жопу натяну! Да я ему глотку перегрызу. Кишки вырву и на заборе повешаю! Я выпотрошу всю его банду, я их кости по полям разбросаю, чтобы никто не нашёл!
Бизон молчит. Я встаю из-за стола, и меня шатает. Всё плывёт перед глазами.
Лариса... Катя...
– Едем к Ларисе! Прямо сейчас! – решительно говорю я.
Понятия не имею, что я сейчас ей буду врать, оправдывая своё многолетнее отсутствие, но сейчас важнее её безопасность и нашей малышки.