Саша Черникова – Колхозные каникулы (страница 3)
Александр впервые за всё это время едва заметно улыбнулся, но я увидела. Оказывается, умеет.
– До свидания, – сказала я.
Он посмотрел на меня.
– Бывайте!
Трактор снова зарокотал и покатил по улице. Я проводила его взглядом.
– Грубиян, – вырвалось у меня.
Бабушка засмеялась.
– Саша-то?
– А кто ещё? Он за всю дорогу сказал слов десять.
– Значит, ты ему понравилась.
– Что?
– Если б не понравилась, сказал бы пять.
– Бабушка!
– А что бабушка? Я его меру знаю.
Она подхватила мой пакет, оставив мне чемодан, и пошла к дому. Я потащила багаж следом, уже по утоптанной дорожке, и почувствовала, как странно сжимается сердце.
Глава 3. Варя
В домике всё было почти как раньше.
Половики на полу. Белые занавески. Икона в углу. Часы с кукушкой, которые всегда спешили ровно на семнадцать минут. Дедушка когда-то сказал, что это «наша собственная временная зона», и с тех пор никто не переставлял. Кухня, где пахло капустным пирогом, жареным луком и свежим хлебом. На столе уже стояла тарелка с огурцами – пупырчатыми, пахнущими укропом, – миска деревенской сметаны, такой густой, что её можно было резать ножом, чайник в цветочек и банка малинового варенья, которое бабушка варила ещё прошлым летом. Я помнила вкус этого варенья с детства: оно было кисло-сладким, с целыми ягодами, и от него немного першило в горле.
Это как зайти в машину времени.
– Садись, – приказала бабушка. – Потом вещи разберёшь.
– Ба, я не голодная.
– Это ты в городе не голодная. А у меня все всегда голодные. Ясно?
– Ага.
Я села на табуретку, которая подозрительно скрипнула. Через пять минут передо мной лежали два куска пирога, и я ела так, будто не завтракала вообще никогда в жизни. Хотя завтракала. Овсянкой. С чиа. И с мёдом. Полезно, черт возьми, и абсолютно безвкусно. А здесь…
Пирог хрустел корочкой, начинка таяла во рту, смешиваясь со сметаной, и я поймала себя на том, что чавкаю. Чавкаю как ребёнок, которому плевать на этикет. Бабушкин пирог каким-то образом отключал совесть, здравый смысл и все правила приличия, которые я так старательно вколачивала в себя долгие годы.
Я ела как голодная дворовая псина. Ещё не хватало облизать тарелку. Да пофиг вообще. Облизала.
Бабушка сидела напротив, смотрела на меня внимательно. Так, словно сканировала каждую морщинку на моём лице, каждую трещинку в моей городской броне. Её глаза – выцветшие, голубые, как небо после дождя – видели больше, чем мне хотелось показывать.
– Надолго приехала?
– До конца лета. Ну, или пока не выгонишь.
– Хорошо.
Я замерла. В этом «хорошо» было столько всего. И принятие, и благодарность, и, кажется, облегчение. Бабушка перевела дух, и я это услышала.
– Мама сказала, тебе помочь надо?
– Мне не помощь нужна, мне просто человек в доме нужен.
Я опустила взгляд в чашку. Чай был тёплым, с мятой и мёдом, и горьковатый вкус почему-то застревал в горле. Вот это было уже сложнее. Человек в доме. Не сиделка, не помощница, не «ну я же для тебя стараюсь». А просто человек. Живой. Который будет рядом.
После смерти деда бабушка осталась одна. Мы звонили ей, присылали деньги, уговаривали переехать в город. Она отказывалась. Говорила: «Куда я от своего дома? Здесь каждая доска помнит деда, здесь я его чувствую». А я всё откладывала приезд. Учёба, работа, отношения, расставание, снова работа. Всегда находились причины. Важные. Уважительные. Которые на самом деле были просто страхом. Страхом увидеть, как она постарела. Страхом осознать, что никто не вечен.
Теперь я сидела на её кухне и понимала: причины были фиговыми отмазками. Вообще ни разу не уважительными. Просто я была эгоистичной дурой, которая пряталась за небоскрёбами и дедлайнами.
– Я буду рядом, – сказала я. – Можешь на меня рассчитывать во всём.
– Знаю, – спокойно ответила бабушка и подвинула ко мне варенье. – Ешь.
Я полезла в банку, выловила ягоду, и она растаяла на языке, оставляя привкус детства и внезапного стыда. Чтобы сбежать от неприятных мыслей и не разреветься прямо в чай, я спросила:
– А кто такой Александр?
Бабушка оживилась подозрительно быстро.
– Морозов. Через два дома живёт. Отец-одиночка. Сын у него Илья, осенью в первый класс идёт.
– Почему одиночка? Где мать его сына?
– Померла когда Илюшке года два было. Ох, царство ей небесное! – бабушка перекрестилась. – С тех пор Саша всё один, да один. Хозяйство держит, технику чинит, людям помогает. Мужик хороший.
– Очень молчаливый хороший мужик.
– А тебе какого надо? Балабола как радио? — бабушка фыркнула, отрезая ещё кусок пирога. — Словами больше дел не сделаешь. Сашка руками работает, а не языком.
– Я его совсем не помню. Он местный?
– Местный, конечно. Саша постарше тебя будет, наверное, поэтому не запомнился.
После обеда я разобрала вещи в маленькой комнате, где когда-то спала летом. Кровать у окна, старый шкаф, вышитая салфетка на тумбочке. На стене всё ещё висел мой детский рисунок: кривой дом, солнце с ресницами и огромная корова, похожая на автобус с ногами. Я засмеялась, увидев его, и почему-то захотелось плакать.
К вечеру жара спала. Небо стало оранжевым, потом фиолетовым, и на горизонте зажглась первая звезда. Я вышла во двор, вдохнула полной грудью. Пахло зеленью, влажной землёй и, кажется, коровьим навозом. Экзотика, блин. Дышать этим воздухом было странно: он не пах выхлопными газами и асфальтом. Он был живым и навязчивым, как пьяный сосед, который лезет обниматься.
Бабушка поливала грядки, ловко управляясь с лейкой. Пластиковая, видавшая виды, с отломанным носиком, который она заклеила синей изолентой.
– Баб, тебе помочь?
– Завтра поможешь. Сегодня осваивайся. Ещё наработаешься, – сказала она, и в голосе послышалась ехидная нотка.
Я прошлась по двору. Куры подозрительно косились на меня. Наверное, чуяли чужачку. Одна рыжая, с особенно наглым видом, даже попыталась клюнуть мою ногу. Я отпрыгнула.
– Эй! Я здесь главная, понятно?!
Кура сделала вид, что не поняла. Ушла нагло, виляя задом. Деревенские куры – суровые тётки, им плевать на московский статус.
Рыжий кот сидел на заборе и делал вид, что меня не видит в упор. Я попыталась подойти, протянула руку, он фыркнул, спрыгнул и исчез в крапиве с такой скоростью, будто за ним гнались демоны.
Несколько дней я релаксировала. Ела, спала, читала, выполняла нехитрые бабушкины поручения. А по вечерам я ходила за сарай встречать закат. Там росла старая яблоня. Толстый ствол, раскидистые ветки, зелёные яблоки ещё маленькие, крепкие и, наверное, кислые до невозможности. Я подошла, тронула кору – шершавую, тёплую. Под ней билась жизнь, и я чувствовала это кончиками пальцев. Огромное дерево, посаженное дедушкой, когда меня ещё не было на свете. Оно пережило засухи, морозы, ураганы и его самого. А теперь стояло, раскинув ветви, и давало тень всему двору.
Красиво. Почему я раньше этого не замечала? Почему мне казалось, что здесь скучно?
Я только подумала, что в деревне вечером можно словить дзен, как вдруг над моей головой раздался пронзительный детский вопль, от которого у меня чуть сердце не выскочило из груди.
– А-а-а! Снимите меня-я-я! Я больше не могу-у-у!
Голос был отчаянным, визгливым, и в нём слышалась такая искренняя паника, что я мгновенно забыла про всё на свете. Задрав голову на ветке я увидела висящего мальчишку лет шести-семи. Светлые, выгоревшие на солнце волосы торчали во все стороны, веснушчатый, в футболке с супергероем, которая задралась до пупка. Он вцепился в ветку руками и ногами, как маленький уставший паучок. Лицо красное, на щеках разводы от слёз, нос шмыгает.
– Тётенька! Спасите меня! Я слезть боюсь!
Я перевела взгляд на дерево. Высота была приличной – метра три, не меньше. Ветка, на которой он сидел, тонкая, подозрительно скрипела, и я поняла: если не вмешаться, он свалится. Прямо на забор. Или на бабушкины грядки. Судя по панике в его глазах, вариант «слезть самому» он уже исключил.
Боже, детство, ты где? Я лазала по деревьям в десять лет, а сейчас, кажется, забыла, как это делать. Но что-то явно нужно было делать. Причём срочно.