Сари Лада – Нулевой контакт (страница 2)

— Третье?

— Транзитный узел. Я ездил на работу через центральный пересадочный — там нужна верификация для скоростного маршрута. Перестал пропускать пять дней назад. Теперь езжу в объезд, сорок минут вместо пятнадцати. — Он посмотрел на список. — И четвёртое: Архивный читальный зал Технического университета. Я туда ходил работать по вечерам — там тихо, хорошее освещение, и у них есть доступ к историческим проектным базам, которых нет в открытом реестре. Верификация — через профессиональный сертификат. Сертификат у меня действующий. Но три дня назад система его не приняла.

Он сложил лист. Убрал в карман.

— Разные категории, — сказала Эва.

— Да. Медицина, быт, транспорт, профессиональная деятельность. Я думал об этом. Если бы это был технический сбой, он был бы в одном слое. Сбои не работают по категориям.

* * *

После того как Малле ушёл, Эва долго сидела у окна.

Каскадный сбой при переезде — она знала, как они выглядят. Работала с тремя такими случаями за последние два года. Данные теряются хаотично, без логики: что-то восстанавливается само, что-то требует ручной верификации, структура графа при этом становится рваной, неровной, как после пожара.

Граф Витора Малле был ровным.

Она снова открыла хронологию. В ней хранилась история изменений каждой нити: когда создана, когда обновлялась, когда и как менялась плотность. Большинство систем эти данные не показывает пользователям — слишком много технического шума. Но Эва знала, где смотреть.

Она нашла первое изменение. Семь месяцев назад — за четыре до переезда Малле в Новосибирск. Небольшая правка в кластере коллег: один контакт слегка уменьшил плотность. Ничего критичного. Система не зафиксировала это как событие.

Потом второе. Через три недели. Снова небольшое.

Потом третье, четвёртое, пятое.

Эва откинулась в кресле. За окном темнело — Новосибирск переходил в вечерний режим, башни начинали светиться чуть ярче. Она смотрела на хронологию и думала о том, что каждая правка сама по себе выглядит как погрешность. Как шум. Как то, что системы мониторинга не замечают, потому что не обучены замечать такие вещи.

Их учат замечать взломы. Грубые, быстрые, очевидные.

А это было другое.

Это было терпеливо.

Эва закрыла хронологию, открыла новый документ и начала писать. Не отчёт для клиента — ещё рано. Просто заметки для себя: что она увидела, в каком порядке, что это означает, если означает вообще.

На середине второго абзаца она остановилась и написала отдельно, крупно:

КТО ЕЩЁ.

Потом посидела над этим вопросом. Потом открыла реестр профессиональных запросов и начала искать похожие жалобы за последний год.

Нашла две.

Обе закрыты как технические сбои.

Эва смотрела на экран долго. Потом написала запрос в Департамент сетевых преступлений — стандартный, ни к чему не обязывающий, просто уточнение по делу клиента. Имя следователя, которое было в файле Малле: Дан Орлов.

Она отправила запрос. Встала. Пошла на кухню — налила в термодиспенсер воды, достала нутрипак с вечерним вкусом, ягодный. Нутрипаки она покупала одного производителя уже несколько лет: небольшие герметичные пакеты с концентрированной смесью белков, структурированных жиров и медленных углеводов, адаптогенов и микроэлементов, разбавляемые горячей или холодной водой в зависимости от времени суток и задачи. Никакой кофеиновой тревоги, никакого сахарного провала через час. Вкусы были откалиброваны под циркадный цикл: утренние — бодрящие, с горьковатыми нотами; дневные — нейтральные, рабочие; вечерние — мягкие, немного сладкие, с магнием и L-теанином. Эва не думала об этом как о еде. Это была просто инфраструктура для тела.

За окном Новосибирск светился ровным голубым. Эва подумала, что сейчас он слишком красив.

Глава 2

Заявление Малле лежало на столе Дана уже четыре дня, и всё это время Дан его не трогал. Стол у него был угловым, старым — настоящее дерево, не имитация, — и занимал почти треть кабинета. Несколько коллег однажды спросили, зачем ему такой большой. Дан объяснил: иногда нужно разложить всё сразу и видеть одновременно. Они кивнули и больше не спрашивали. Рядом со столом стояла узкая металлическая полка — на ней папки, несколько справочников по сетевому праву за разные годы и старая фотография станции Байконур-7 в металлической рамке. Кабинет был небольшим, угловым, с окном, выходившим на внутренний двор. Окно Дан почти никогда не открывал, но любил смотреть в него, когда думал.

Сначала нужно было закрыть Сиддики — дело о массовом спуфинге корпоративных графов в секторе логистики, восемнадцать пострадавших, три месяца работы. Сиддики закрылся во вторник, Дан отдал финальный отчёт, выпил порцию нутрипака со вкусом грецкого ореха: он держал запас в ящике стола, посмотрел в окно примерно две минуты, потом взял папку Малле. Нутрипаки в Департаменте были казённые, без затей: базовый состав, два вкуса на выбор — ореховый и «цитрус», оба одинаково невыразительные. Дан пил их по необходимости, без удовольствия.

В Департаменте сетевых преступлений почти никто не работал с бумажными папками. Дан работал. Не из принципа — просто так удобнее думать. Бумага не обновляется сама, не предлагает связанных материалов, не подсвечивает то, что алгоритм считает важным. Бумага показывает ровно то, что в неё положено. Его коллеги шутили, что Орлов один из немногих следователей, у кого на столе всегда есть карандаш — не электронный стилус, а обычный, деревянный. Он делал пометки на полях распечаток, рисовал схемы от руки, записывал вопросы, на которые пока не было ответов. Это выглядело архаично. Зато работало.

Он разложил материалы. Заявление на трёх страницах — Малле писал подробно, аккуратно, с датами. Распечатка уведомлений об отказе в доступе: клуб, офис, медицинский центр, рейс на Луну. Ответ из технической поддержки реестра: предполагаемый каскадный сбой, рекомендовано стандартное восстановление. Ответ из отдела первичного приёма Департамента: дело принято к рассмотрению, срок рассмотрения — до шести месяцев.

Шесть месяцев. Дан посмотрел на эту фразу. За шесть месяцев можно потерять работу, жильё, доступ к медицине. Можно потерять всё, что держится на реестре, а в 2289 году на реестре держалось почти всё.

Реестр социальных связей появился не как решение, принятое однажды и сразу. Он рос постепенно — из разрозненных систем верификации личности: транспортных сетей, медицинских учреждений, жилищных служб. Поначалу каждая система вела свои базы: кто куда ехал, кто где лечился, кто в каком здании жил. Потом, в эпоху первой волны орбитального расселения, когда нужно было как-то управлять потоками людей между Землёй и станциями, эти базы начали объединять. Из практических соображений. Нужно было понимать, у кого куда есть основания для доступа.

К середине двадцать второго века граф стал стандартом. Он оказался удобнее всего остального. Документы можно подделать. Биометрию — обойти. История взаимодействий в пространстве — сложнее. Если ты двадцать лет живёшь в одном доме с человеком, это видно в данных. Если ты никогда с ним не встречался — тоже видно.

Поколение, которое выросло с реестром с рождения, уже не воспринимало его как надзор. Это была просто инфраструктура — как электросеть или водопровод. Она работала на фоне. Она была везде. И пока она работала правильно, про неё не думали совсем. Примерно столько же времени прошло с тех пор, как изменилось другое. В конце двадцать первого века базовый доступ к ресурсам — питание, медицина, жильё на минимальном уровне — стал инфраструктурой так же, как реестр. Не сразу, не по одному решению: постепенно, через несколько поколений, через реформы, которые казались каждая незначительной, пока все вместе не сдвинули что-то фундаментальное. К двести восемьдесят девятому году никто не работал ради выживания. Работали — но не потому что иначе умрут. Потому что хотели что-то делать. Потому что быть нужным кому-то — это другое, чем просто не голодать. Это было хорошей переменой. Но она создала уязвимость другого рода: если работа больше не про выживание, она про идентичность.

Он перевернул страницу.

* * *

Дело официально не существовало.

Это была первая проблема. Отдел первичного приёма принял заявление, присвоил ему номер, положил в очередь — и на этом всё. Для того чтобы дело попало к следователю, нужно было либо автоматическое срабатывание системы мониторинга, либо ручное назначение от руководства. Система мониторинга не сработала, потому что по формальным признакам преступления не было. Руководство не назначило, потому что у руководства была очередь из дел, где преступления были очевидны.

Дан взял дело сам. Он имел на это право — технически. Следователь его уровня мог принять к разработке любое дело из общей очереди. Этого никто не запрещал. Этого просто никто никогда не делал, потому что незачем брать дело, где нет состава.

Дан взял, потому что прочитал заявление и узнал в нём кое-что знакомое.

Не детали. Детали были другими. Но ощущение — ощущение он знал.

* * *

В 2261 году, когда Дану было тринадцать, на орбитальной станции Байконур-7 произошёл каскадный отказ сетевого узла. Байконур-7 был одной из старых промышленных станций на низкой орбите — шесть жилых блоков, технический сектор, школьный модуль, три тысячи человек на постоянной основе. Его семья переехала туда, когда отец получил контракт на техническое обслуживание. Дан тогда уже знал, что такое жить без деревьев и без горизонта, но ещё не знал, что такое жить без Сети.