Сари Лада – Нулевой контакт (страница 4)
На Юпитер-6 биоритмы поддерживались искусственно — строго по UTC, нулевому меридиану Земли. Это был не выбор, а медицинская необходимость: на таком удалении не имело смысла жить по Москве или Токио, а сутки самого Юпитера длились чуть меньше десяти часов — человеческий организм с таким ритмом не договорится. Поэтому станция жила по UTC, и контроллер следил, чтобы тело не забывало, как выглядит нормальный день. Каждый житель носил на запястье лёгкий браслет, который синхронизировал свет в спальне, температуру, микродозы регулирующих добавок в утреннем нутрипаке. Лия соблюдала протокол: ложилась в одиннадцать, вставала в семь. Просто сегодня она проснулась и не смогла заснуть.
В 03:14 она лежала на полу своей комнаты — там лучше думалось — и смотрела в потолок. Потолок был обычный, белый, ничем не примечательный. Комната у неё была такая же — без лишнего: узкая кровать, рабочий стол с двумя мониторами, стопки технических распечаток в углу, которые она периодически разбирала и снова складывала. На стене — один лист с рукописными уравнениями, приклеенный скотчем. Больше ничего. Лия не заводила вещей, к которым можно привязаться: однажды убедилась, что это неудобно при переездах.
Планшет мигнул.
Она взяла его, не меняя позы.
Сообщение было от Рикки — она всегда называла брата Рикки, хотя в реестре он был Рикардо Малле: солидно и полностью. Рикки был старше на тридцать два года, и большую часть её жизни это расстояние ощущалось не только в возрасте, но и буквально: он жил на Земле, она — сначала с родителями на Луне, потом сама, здесь. Они переписывались. Иногда созванивались. Раз в несколько месяцев — живой звонок, с лицом, с голосом.
Этого было достаточно. Лия так думала.
Сообщение было длинным. Рикки почти никогда не писал длинно.
Она начала читать.
* * *
Он написал всё подробно — даты, события, последовательность. Клуб, офис, медицинский центр, рейс на Луну к родителям. Заявление в Департамент. Архитектор, которая взялась за диагностику. Три месяца, за которые его жизнь методично закрывалась дверь за дверью.
Лия прочитала один раз. Потом второй.
Потом встала с пола, пошла на кухню, налила воды, выпила, поставила стакан. Вернулась в комнату. Снова взяла планшет.
В конце сообщения Рикки написал: «я не хочу, чтобы ты беспокоилась. Я справляюсь. Просто хотел, чтобы ты знала».
Лия смотрела на эту фразу долго.
«Я не хочу, чтобы ты беспокоилась». Это была фраза человека, который очень хотел, чтобы кто-то приехал. Она знала это, потому что сама так говорила — один раз, три года назад, когда сменила уже четвёртое занятие за год и поняла, что снова бросит, и написала об этом Рикки, и в конце добавила: «не беспокойся, я разберусь». Рикки прилетел через неделю. Пробыл четыре дня. Они почти не говорили о том, что случилось, — просто ходили по станции, ели вместе, смотрели в иллюминаторы на Юпитер. Когда он улетал, Лии было легче. Она не совсем понимала почему.
Она открыла расписание рейсов.
* * *
Ближайший прямой рейс до Новосибирска был через восемнадцать часов. Транзитный — через семь, с пересадкой на орбитальной базе Лагранжа-2, общее время в пути двадцать шесть часов. Это были обычные гражданские рейсы на антиматериевой тяге — технология, которая к концу двадцать второго века вытеснила химические ускорители на дальних маршрутах. Реакторы аннигиляции давали тягу, несравнимую ни с чем прежним, но даже они не делали межпланетный перелёт быстрым: расстояние от Юпитера до Земли менялось от шестисот миллионов до девятисот миллионов километров в зависимости от положения планет, и двадцать с лишним часов в режиме ускорения с последующим торможением — это был нижний предел при благоприятном окне запуска. Кресла на таких рейсах были оснащены компенсационными системами второго поколения: адаптивные ложементы, фармакологическая поддержка, микродозы препаратов против перегрузок. Без этого человек просто не пережил бы профиль ускорения. Большинство пассажиров засыпало ещё до конца первого часа.
Лия выбрала прямой, терпеть не могла пересадки. Слоняться по транзитным зонам, ждать посадки, снова ждать — это было хуже самого долгого перелёта.
Она купила билет. Потом посидела с планшетом в руках. Написала Рикки, что летит к нему. Потом убрала планшет и начала думать, что взять.
* * *
На Землю Лия летела третий раз в жизни.
Первый — в семь лет, с родителями, туристическая поездка. Она почти ничего не помнила: океан, очень много зелёного, тяжесть в ногах от непривычной гравитации. Родители водили её куда-то, что-то объясняли. Лия была маленькой и устала.
Второй — в шестнадцать, с классом. Образовательная программа, две недели. Она помнила этот раз лучше: Москва, экскурсия в исторический центр, музей космонавтики — тот самый, под серебряным обелиском, — где экспонаты были такими старыми и маленькими, что казались игрушками. Помнила, как группа ходила куда-то вечером — в какое-то заведение, все смеялись, было шумно. Лия посидела полчаса и ушла. Ей было нормально одной. Тогда она ещё не понимала, что это будет паттерном.
Третий раз — сейчас.
Она лежала и смотрела в иллюминатор. Юпитер-6 уже не был виден — они вышли из зоны визуальной досягаемости час назад. Снаружи были темнота и звёзды, которые не мерцали, потому что мерцание — это атмосфера, а атмосферы здесь не было.
Лия любила этот вид. Он был честным.
Она думала о Рикки.
Точнее — пыталась думать о Рикки, но обнаруживала, что думает о чём-то смежном: о том, как они устроили отношения за эти годы. Переписка раз в неделю, иногда реже. Звонок раз в несколько месяцев. Он прилетал к ней один раз — те четыре дня три года назад. Она к нему не летела никогда.
Это было нормально. Просто не было повода. Была жизнь здесь, на станции. Занятия, которые начинались и заканчивались. Люди, которых она знала достаточно хорошо, чтобы здороваться, и недостаточно хорошо, чтобы скучать, когда они уходили.
Она спросила себя: если бы Рикки не написал — когда бы она написала ему в следующий раз?
Через неделю. Наверное.
А если бы не написала через неделю?
Через две. Или три. Это тоже бывало.
За окном плыли звёзды. Лия смотрела на них и думала о том, что не знает, какой у Рикки сейчас вид из окна. Не знает, как выглядит его квартира в Новосибирске. Не знает, с кем он проводит время. Знает его голос, знает, как он формулирует мысли в сообщениях, знает, что он не любит шум. Это было что-то.
Но это было странно мало для человека, которого она собиралась навестить, потому что у него закрывались двери.
* * *
Лия проснулась от того, что изменился звук двигателей — они начали торможение. За иллюминатором ничего не изменилось, но она это почувствовала: лёгкое смещение, едва заметное. Лия хорошо чувствовала корабли. Она выросла на станции, где всё было механическим и всё разговаривало вибрацией.
Она посмотрела в иллюминатор.
Земля была уже видна.
Лия смотрела на неё несколько минут молча. Она всегда забывала, какого цвета Земля, — не голубого, как на старых фотографиях из учебников, а сложнее: голубая и белая и коричневая и зелёная, всё одновременно, всё живое, всё движется.
Юпитер тоже двигался. Но он двигался как стихия — огромно, равнодушно. Земля двигалась иначе. Как будто там внутри что-то жило и дышало.
Лия поймала себя на том, что немного нервничает.
Это было неожиданно. Она обычно не нервничала в дороге. Нервничала иногда при разговорах, при ситуациях, когда непонятно, чего от неё ожидают. Но не в дороге — дорога была понятной, у неё были правила и конечная точка.
Она подумала, что конечная точка — вот в чём дело. Обычно, когда она куда-то летела, она знала, что будет на месте. Здесь она не знала. Она знала только, что там будет Рикки, у которого закрываются двери, и что она хочет быть рядом. Что она будет делать рядом — это было неясно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.