Сари Лада – Нулевой контакт (страница 3)

Не взлом. Не преступление. Просто отказ — один из тех, что случаются раз в несколько десятилетий, когда старое оборудование не выдерживает нагрузки и рушится быстрее, чем успевают подключиться резервные контуры. Узел упал в четыре утра по местному времени. К шести утра стало ясно, что восстановление займёт не часы, а недели.

Сетевой узел — это не просто сервер. Это территориальный якорь реестра: физический комплекс, к которому привязаны данные всех людей, живущих в зоне его охвата. Граф хранится не централизованно — он распределён по узлам, каждый из которых отвечает за свой сектор. Это делало систему устойчивее к глобальным сбоям — и вот почему: если бы граф хранился централизованно, на одном главном сервере или в одном центре данных, то любой удар по этому центру — технический отказ, авария, атака — положил бы всю систему целиком. Распределение по узлам работало как живая ткань: каждый узел хранил только свой фрагмент, и когда один узел выходил из строя, остальные продолжали работать независимо. Жители Токио не замечали отказа в Кейптауне. Реестр Земли продолжал верифицировать миллиарды связей, пока где-то на орбите один сегмент чинили. Была уязвимость другого рода: когда падал один узел, все, кто к нему был привязан, переставали существовать для остальной системы. Не навсегда — только пока узел не восстановится. Но для системы, которая принимала решения в режиме реального времени, даже несколько недель были вечностью.

Семьдесят две семьи. Три тысячи четыреста человек.

Первые двое суток было почти весело — в том смысле, в каком бывает весело в чрезвычайной ситуации, когда все рядом и все понимают, что происходит. Соседи открывали двери вручную, потому что знали друг друга в лицо. Еду распределяли по спискам, которые вели от руки. Дан помогал разносить — он был быстрым, ему нравилось быть полезным.

На третий день начались проблемы.

Медицинский модуль не принимал пациентов без верификации — система требовала подтверждения через реестр, реестра не было. Школьный блок закрылся автоматически: нет авторизованных учеников, нет занятий. Дан пришёл к двери и постоял перед ней несколько минут, глядя на красный индикатор. Потом пошёл домой.

Отец работал инженером-техником и был привлечён к восстановлению узла — он почти не появлялся дома. Мать сидела с младшей сестрой, которой было семь, и с бабушкой, которой было сто четыре и которой нужны были лекарства из медицинского модуля, который не принимал без верификации. Бабушка принимала несколько препаратов ежедневно. Всё это хранилось в медицинском модуле. Домашних запасов не было — их не держали, потому что незачем: модуль всегда был в трёх минутах ходьбы.

Дан помнил, как мать разговаривала с оператором медицинского модуля. Спокойно, терпеливо, объясняла ситуацию снова и снова. Оператор был живым человеком — не алгоритмом. Живой человек понимал ситуацию, сочувствовал, хотел помочь. И не мог. Система не позволяла ему выдать лекарства без верификации пациента.

Бабушка продержалась ещё девять дней. Узел восстановили на двенадцатый.

На тринадцатый бабушки не стало.

Врачи потом говорили, что это не связано. Что в её возрасте и с её состоянием это могло случиться в любой момент. Что пропущенные девять дней лекарств, скорее всего, ничего не изменили бы.

* * *

Запрос пришёл в среду, в половине седьмого вечера.

Дан как раз собирался уходить — не домой, он редко уходил домой раньше девяти, а в бар на третьем уровне, где подавали нормальные нутрипаки без вкусовых усилителей и где не было сетевых терминалов прямо в столешницах, как везде сейчас. Он надевал куртку, когда планшет мигнул.

Запрос был стандартный, формальный. Сетевой архитектор, некая Эва Серра, уточняла детали по делу клиента — Рикардо Малле. Просила указать, на какой стадии рассмотрение и есть ли возможность для краткой консультации.

Дан прочитал запрос дважды.

Сетевые архитекторы редко выходили на следователей напрямую. Обычно они работали с клиентами, клиенты работали с юристами, юристы работали с Департаментом. Это была нормальная цепочка. Архитектор, который выходит напрямую, — это либо человек, которому некогда ждать, либо человек, который нашёл что-то конкретное.

Он сел обратно. Куртку не снял.

Открыл профиль Серра. Тридцать четыре года, практика — одиннадцать лет, специализация — диагностика и реструктуризация сложных графов. Образование: Московский институт сетевых технологий, потом два года стажировки в Цюрихе. Рейтинг профессионального сообщества высокий, жалоб нет. Фотография в профиле была рабочей — прямой взгляд в камеру, никакой попытки понравиться. Темноволосая, лицо с чёткими чертами, во взгляде что-то, что Дан мысленно пометил как «человек, привыкший видеть то, что другие не замечают». Следователи Департамента имели служебный доступ к графам всех, кто фигурировал в активных делах или выходил на контакт по открытым делам: это был стандартный инструмент верификации, закреплённый в регламенте. Эва Серра написала ему сама — значит, стала участником дела, а значит, её профиль открылся для просмотра в рамках этого контакта. Граф — средней плотности, структура органичная, без аномалий. Обычный живой граф. Это было личное пространство человека, к которому Дан получил доступ не по желанию, а по регламенту — он всегда помнил об этой разнице и смотрел ровно столько, сколько нужно для дела.

Он написал ответ. Коротко: готов к консультации, завтра, десять утра, адрес Департамента.

Потом подумал секунду и добавил одну фразу: если у вас есть технические данные по графу клиента, возьмите с собой.

Отправил. Встал. Снова пошёл к выходу.

На этот раз дошёл.

* * *

Кофейня на третьем уровне называлась просто «Третий» — без затей. Дан ходил сюда лет шесть, и за эти шесть лет здесь почти ничего не изменилось. Те же деревянные столешницы без терминалов — тёмное дерево, немного растрескавшееся у углов, давно вышедшее из моды и бывшее приятным. Тот же полумрак — не романтический, а просто неяркий, без безупречно выверенного света, к которому привыкли в большинстве заведений. Тот же хозяин — Амара, лет шестидесяти, крупный, медлительный, немногословный, всегда знал, что Дан берёт, никогда не спрашивал, как дела.

Дан сел у окна. Амара принёс нутрипак без слов — тёмно-янтарный, со вкусом обожжённого кедра. Дан кивнул. Бар на третьем уровне работал с поставщиком из Японии — небольшая мастерская в Киото, которая делала составы вручную, небольшими партиями, без промышленных ароматизаторов. Каждый нутрипак там был как отдельное решение: кедровый — для вечернего торможения без седации, имбирно-дымный — для разговоров, которые требуют терпения, белый шиитаке — для состояния тихой сосредоточенности. Амара знал наизусть, что кому подходит. Это была его работа, и он делал её хорошо.

За окном был внутренний атриум здания — старый, с живыми деревьями, которые посадили ещё при строительстве и которые за сто лет вымахали до третьего уровня и упирались кронами в стеклянный потолок. Дан смотрел на деревья и думал о Малле.

Три жалобы за полгода. Он проверил это ещё днём, когда брал дело, — поискал в общем реестре похожие обращения. Нашёл три, включая Малле. Все три закрыты как технические сбои. Все три — люди, которые переезжали незадолго до начала проблем.

Переезд как маскировка. Это была первая мысль. Если ты хочешь что-то сделать с чьим-то графом и хочешь, чтобы это списали на технические причины, лучшего момента, чем переезд между узлами, не придумать. Данные мигрируют, синхронизация несовершенна, погрешности неизбежны. Никто не смотрит внимательно.

Он отпил нутрипак. Напиток был горячим и очень хорошим.

Вторая мысль была о том, зачем. Три человека, разные возрасты, разные профессии, разные узлы проживания. Что между ними общего, кроме переезда? Он пока не знал. Это было на завтра.

Третья мысль — о том, что сетевой архитектор написала ему сама. Это значило, что она что-то увидела в графе. Что-то, чего не видит стандартная система мониторинга. Либо она очень хороший специалист, либо ей повезло, либо и то и другое.

Дан не верил в везение как в самостоятельную силу. Но не возражал, когда оно помогало.

Он допил нутрипак. Посидел ещё несколько минут, глядя на деревья. Потом встал, оставил на столе сложенную купюру — он всегда платил наличными, это тоже была привычка, не принцип, — и пошёл домой.

На улице было прохладно. Новосибирск вечером всегда немного остывал — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать разницу. Дан шёл пешком. Идти было двадцать минут, это было хорошее расстояние.

Он думал о Малле, который стоял в терминале и звонил маме из зоны ожидания. О том, что мама взяла трубку. О том, что это ничего не изменило.

Он думал о том, что завтра в десять придёт архитектор с данными.

И о том, что три случая — это уже не сбой.

Глава 3

Сообщение от брата пришло в 03:14 по времени станции, когда Лия не спала. Юпитер-6 был исследовательской станцией на орбите Ганимеда — крупнейшего спутника Юпитера. Лия работала там специалистом по нейронным картам гравитационных полей: её группа изучала влияние юпитерианской системы на поведение электромагнитного поля Ганимеда, единственного спутника в Солнечной системе с собственной магнитосферой. Это была нишевая наука, нужная немногим и непонятная большинству — именно поэтому она её выбрала. Здесь было тихо, здесь был чёткий предмет, и здесь никто не ждал от неё ничего, кроме точных данных.