Сара Пест – Алита (страница 2)

– Приезжай и сама скажи, – отрезала мама. – Мы тут все собрались. Кроме вас.

– Мам…

– Алита. Что-то случилось? – теперь она почти кричала. – Ты должна мне сказать. Я же чувствую.

Я сдерживалась из последних сил.

– Как я и говорила, тяжелый день.

Пауза. Я слышала в трубке шум голосов, звон посуды – отголоски чужого праздника.

– Да что с тобой такое, Алита? – голос мамы сорвался на крик.

Я глубоко вздохнула. Я не могла рассказать. Не сейчас. Не по телефону. И не маме, которая двадцать лет назад сказала мне забыть.

– Кто пришёл на праздник? – спросила я, пытаясь сменить тему.

– Все, кроме вас, – ледяным тоном ответила мать.

– Ясно.

– Ну… Я надеюсь, у тебя веский аргумент. Очень веский.

– Могу же я просто устать в этой жизни хоть раз? – мой голос дрогнул.

Повисла тяжёлая пауза.

– Да, ты действительно кажешься усталой, – наконец смягчилась мама, но обида в её голосе всё ещё чувствовалась.

– Так и есть… – я с трудом сдерживала слёзы. – Поздравь от меня и поцелуй.

– Было бы намного лучше, если бы вы приехали… – начала мать, но я не дослушала.

Я нажала отбой и бросила телефон на стол.

Я стояла посреди кухни, глядя на погасший экран. Потом закрыла лицо руками и тёрла глаза, словно пытаясь стереть не только усталость, но и весь этот день, и то утреннее сообщение, и этот разговор. Чайник закипел и щёлкнул, выключившись. Я не пошевелилась.

В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые роились, как потревоженные пчёлы. Глеб. Фотография. Мама. Тётя Анна. Двадцать лет молчания. Двадцать лет, которые я потратила на то, чтобы забыть. И теперь всё вернулось. С новой силой. С новой болью.

Я подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло и закрыла глаза.

«Забудь, – сказала я себе. – Ты же умеешь забывать. Ты уже делала это однажды. Просто выключи это. Не думай. Не вспоминай».

Но фотография стояла перед глазами. И тот летний день, который я так старательно хоронила, вдруг ожил во всех своих ужасающих подробностях.

Глава 2. Маленькое солнце и тени прошлого

Я не помню, как уснула. Кажется, просто выключилась от усталости, прямо в одежде, на неразобранной кровати. Тело требовало отдыха, но мозг продолжал работать, перемалывая события дня, пока окончательно не отключился.

Утром меня разбудил знакомый голос. Я чувствовала, что кто-то стоит рядом и смотрит на меня. Открывать глаза не хотелось – я знала, что реальность никуда не делась, что фотография всё ещё в телефоне, что проблемы всё ещё здесь.

– Мама? – раздался тихий, вкрадчивый голос.

Я приоткрыла один глаз. Надо мной стояла Диана, моя младшая дочь. Шесть лет, тёмные глаза, копна непослушных волос, в которых вечно путаются резинки и заколки. Маленькая копия меня в детстве – та же семенящая походка, утонченная манера, извилистый, звонкий смех, даже натягивание колготок до подмышек.

Улыбка тронула мои губы, разгоняя остатки ночного кошмара. Я снова зажмурилась и натянула одеяло до подбородка.

– Вставай, – голос стал требовательным, с нотками надвигающейся истерики.

– Нет, – игриво прошептала я из-под одеяла.

– Да! – маленькие ладошки звонко шлёпнули меня по бедру.

– Нет, – повторила я, стараясь, чтобы голос звучал трагически.

– Да! Я хочу кушать! – теперь это был не просто каприз, а ультиматум.

Я притворилась удивлённой и испуганной. Резко села, вытаращив глаза, и трагическим шёпотом произнесла:

– Не-е-ет…

Диана засмеялась – звонко, заливисто, так, что у меня сердце растаяло. Она схватила меня за руку и потащила с кровати.

– Да мама! Вставай!

Я сопротивлялась для вида, издавая комичные звуки, а потом резко села, схватила её в охапку и повалила на кровать, расцеловывая в пухлые, пахнущие сном щёки. Она визжала от восторга, извиваясь в моих руках, пытаясь вырваться и одновременно прижимаясь крепче. Её смех был лучшим лекарством от всего – от усталости, от страха, от боли.

– Мне нужна яичница и морс! Давай, мама! – заявила она, когда я наконец отпустила её. – И бутерброд! С колбасой!

– С колбасой? А животик? – спросила я, вставая и поправляя спутанные волосы.

– С животиком ничего не случится! – безапелляционно заявила она и побежала на кухню, топая босыми пятками по паркету.

Я пошла за ней, чувствуя, как тает ледяная корка на сердце. Диана – моё маленькое солнце, которое светит даже в самые тёмные дни. Ради неё и Виолы я готова на всё. Они – единственное, что у меня есть по-настоящему ценного. Всё остальное – работа, деньги, отношения – всё это вторично. Если у меня есть они, я справлюсь с чем угодно. Или хотя бы попытаюсь.

На кухне, с нехваткой света, было уютно и чисто. Я поставила перед дочкой тарелку с яичницей-глазуньей и бутербродом с докторской колбасой, налила в любимую кружку с пони брусничный морс. Диана ела с аппетитом, изредка поглядывая на меня с бесконечным, абсолютным доверием. Она не знала, какая я на самом деле. Не знала, что её мама – ходячая катастрофа, которая едва держится на плаву. Для неё я была просто мамой – источником тепла, еды и защиты.

Я смотрела на неё и думала о том, что должна быть сильной. Ради неё. Ради Виолы. Ради нас троих. Я не имею права раскисать, не имею права сдаваться. Что бы ни случилось, я должна держаться. Даже если внутри всё разрывается на части.

Я наклонилась, поцеловала её в макушку, вдохнула запах детского шампуня и молока. И на минуту мне показалось, что всё будет хорошо.

***

День тянулся бесконечно. Дети, предоставленные сами себе, устроили в гостиной центр своего игрового мира. Из телевизора тараторил очередной видеоблогер, разбирающий игрушки. Я лежала в своей комнате, свернувшись калачиком на кровати, и смотрела в потолок.

В комнату без стука вошла Виола с моим телефоном в руках, который пиликал сообщениями. Она держала его так, будто это была бомба, которую нельзя ронять.

– Мы ждём обед через пять минут, – сказала она, глядя на меня с высоты своего десятилетнего роста. В её глазах читалось беспокойство – она чувствовала, что со мной что-то не так, но не знала, как спросить.

– Пять? – я приподнялась на локте, щурясь от света, проникающего из коридора. – Мне понадобится немного больше времени…

– Ну давай, маа, вставай, – Виола подошла ближе, и в её голосе послышались нотки, копирующие мои собственные интонации. – А мы пойдём сегодня к кому-нибудь в гости?

– Сейчас встану, не торопи, – я села на кровать, проводя рукой по спутанным волосам. – А к кому ты хочешь?

– Не знаю. К кому угодно, – пожала плечами Виола. – Или может в кафе пойдем или в кино? Лишь бы не дома сидеть. Мы уже целую вечность никуда не ходили.

– Может быть. Поедем, если точно определишься куда именно.

– Хотя… может, я сама пойду гулять, с подругами встречусь? – предложила Виола, и в её глазах загорелся огонёк самостоятельности. – Лиля звала. У неё новый телефон, она хотела показать.

– Что? Слишком много вопросов…

Виолу отвлёк звонок в моём телефоне. Она глянула на экран, потом важно прижала трубку к уху.

– Алло… – сказала она. Послушала секунду и протянула мне телефон. – Это Кира.

Кира. Моя лучшая подруга. Единственный человек, с которым можно просто молчать и не чувствовать себя неловко. Я взяла трубку, чувствуя, как напряжение слегка отпускает при звуке её голоса.

– Привет… Какие планы?.. – слушала я, глядя в окно на серое небо. – Пока никаких… Окей… Да, мне всё равно где… Поговорим при встрече, мне надо обед готовить… Созвонимся, давай.

Я сбросила вызов и посмотрела на Виолу. Она стояла, засунув руки в карманы шортов, и ждала. Её взгляд был серьёзным, почти взрослым.

– Иди, соберите пока игрушки, – сказала я устало. – Я сейчас приду, и будем обедать.

– Мам, а папа придет на мой день рождения? – вдруг спросила Виола, не двигаясь с места.

Я замерла. Герман. Бывший муж. Отец Виолы. Он звонил нечасто, нет, он вообще не звонит и не пишет. Только я пишу на счет Виолы, один-два раза в месяц, и разговоры эти всегда короткие. У него сейчас жена, очень ревнивая, кажется, она контролирует его телефон. Даже однажды написала мне, попросила, чтобы я общалась с ним без смайликов. Смешно.