Сара Лотц – Белое безмолвие (страница 38)
– Он заболел?
«Не говори никому, сынок».
– Думаю, с ним всё в порядке. А Тадеуш разрешит ему подняться на вершину, раз он не смог добраться до Лагеря II?
– Не знаю. Надеюсь на это.
В тот вечер мы с Марком снова оказались не в состоянии проглотить даже кусочек шоколада и лишь с восхищением наблюдали за тем, как Ванда уминает два пакета овощного супа.
Во всем теле пульсировала усталость, но спать не хотелось. Я опасался новых кошмаров с Эдом в главной роли, которые могли прийти на этой высоте. «И давай не забывать, что именно здесь у Джульет случился плотный контакт с ее особым другом, Сай».
Делая время от времени глоток кислорода из баллона, я то проваливался в дремоту, то выплывал, но снов на этот раз не видел. Проснувшись, я обнаружил, что палатка наполнена золотистым сиянием. Закутанный во все свои одежки, лежа между Вандой и Марком, я впервые за много лет почувствовал себя частью чего-то большого. Между нами установилась некая связь. Я пробился дальше, чем казалось возможным. И не утратил того страстного желания, вспышку которого ощутил, когда смотрел на вершину.
И снова, в очередной уже раз, я забыл, зачем нахожусь на этой горе.
Для возвращения к действительности мне потребовалось грубое напоминание.
Выкатившиеся из орбит глаза этого человека напоминали сваренные вкрутую яйца, в уголках рта белела пена, но впоследствии меня больше всего терзали воспоминания о звуках, которые он издавал при дыхании: это был низкий хриплый рокот – как у отказывающейся заводиться газонокосилки. Он лежал на окраине лагеря в том месте, где мы должны были разделиться для спуска в базовый лагерь, в окружении каких-то людей, переговаривавшихся по рации.
Марк, застыв, уставился на него, и Ванда схватила его за руку.
– Пойдем, Марк.
Она потащила его в сторону тропы. Я медлил.
К месту драмы тянулись люди, словно на невидимых нитях. Трусцой прибежали два запыхавшихся американца с камерами на плечах. Никто не обвинял их в бессердечии. Всё происходило словно в замедленной съемке и при освещении, казавшемся искусственным из-за своей яркости. Я отступил назад, пропуская группу мужчин с мрачными лицами, которые затем сгрудились вокруг распростертой фигуры. Когда толпа расступилась снова, оказалось, что того человека засунули в красный пластиковый мешок, подсоединенный к ножному насосу.
– Что это? – спросил один из стоявших рядом.
– Мешок Гамова[70], – ответил другой. – Он искусственным путем понижает для человека высоту. Вероятно, у него отек мозга. Кто знает, из какой он команды?
– Думаю, это один из японских пеших туристов.
«Сними это. Вынь камеру, возьми свою камеру, ты здесь именно для этого», – твердил я себе.
Я запросто мог бы это сделать. И даже снял рюкзак, намереваясь вытащить видеокамеру. Но что-то меня остановило.
Вместо этого я просто ушел, да еще и ускорил шаг, чтобы догнать Ванду и Марка, опять совершенно забыв, что бегать на высоте – это не просто плохая идея. От напряжения я тут же запыхался. Они исчезли, а я, оставшись в одиночестве, очутился в одной из каменистых промоин, где воздух был пропитан вонью навоза яков. Мой желудок норовил вывернуться наизнанку, но мне каким-то образом удалось удержать в нем жареную картошку, съеденную утром на завтрак.
Чувствуя головокружение из-за надвигающейся панической атаки, я остановился, сглотнул и заставил себя выпить воды. Потом постоял еще минут пять, уставившись на серую осыпь склонов вокруг меня. Позади возвышалась вершина. «По-прежнему хочешь попасть туда?» – спросил я себя.
В глубине души что-то екнуло: «Да!»
И я пошел дальше, теперь уже в липком поту, несмотря на холод, и с немеющими пальцами. Впереди кто-то был – за камнем сидел человек, который одну руку прижимал к груди, а второй отчаянно махал мне. С ним что-то было не так. Внутри у меня всё сжалось. Блин, а теперь-то что? В спину ему вцепилось нечто, и он пытался это сбить. Какое-то непонятное существо, со множеством щупальцев. «Это все ненастоящее, ненастоящее». Я плотно зажмурился, увидев перед глазами звезды, а когда открыл их, то оказалось, что тот человек – это просто скала странной формы, и игра света на ней создает иллюзию движения. Пульс громко стучал у меня в ушах.
Я пошел дальше, но теперь уже не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то следит. В воздухе вокруг меня повисла какая-то тяжесть.
Чепуха.
Возможно, ощущение постороннего присутствия было заразным.
«Чепуха. Ты видишь всякое просто потому, что устал: ты почти ничего не ел последние три дня и при этом спалил тысячи калорий», – убеждал я себя. К тому же я, несомненно, все еще находился под впечатлением записей Джульет, в которых обнаружил ужасающие параллели с тем, что испытал в пещерах. Вот и всё.
Ванда с Марком ждали меня в конце следующего подъема. Марк расковыривал болячку в уголке своего рта. Он потерял ту легкость, которую нашел было на горе.
– Хреново выглядишь, Саймон, – заметила Ванда.
– Спасибо. – Мерзкое ощущение постепенно таяло, слава богу.
«Вот видишь?»
– Тот человек наверху… Как он?
На миг мне вдруг показалось, что она имеет в виду того персонажа Лавкрафта[71], который привиделся мне. Я взглянул на Марка, который по-прежнему возился со своей язвочкой.
– Похоже, там всё под контролем.
Она с облегчением улыбнулась.
– Это хорошо.
Позже от Клода и Элоди я узнал, что того японского туриста, заядлого курильщика, перенесшего несколько инсультов, – в принципе, уж кто-кто, а он-то в последнюю очередь должен был оказаться на высокогорье, – на вертолете переправили в Джангму, но он умер по пути.
Тогда я в первый раз увидел смерть на горе. Вы легко догадаетесь, что я собираюсь сказать дальше:
У меня ушел целый день на то, чтобы прийти в себя после увиденного – и после своих галлюцинаций – по пути обратно в базовый лагерь. Этому поспособствовал уплотнившийся воздух. После того как я провел много времени на высоте более семи тысяч метров, мое тело жадно впитывало его, а аппетит стремительно возвращался.
Одно я знал наверняка. Я больше не хотел иметь ничего общего с планом Тьерри. И дело тут было не только в его сомнительной нравственности или моей неспособности извлечь выгоду из того, что должно было стать идеальным сценарием для нашего «Путешествия на темную сторону». Тяга к вершине по-прежнему оставалась сильной, но, чтобы подняться туда, мне требовалась вся моя энергия до последней капли. Верхние лагеря представляли собой адскую дыру, где стоял мороз и людей постоянно тошнило, но теперь, когда я благополучно спустился вниз, мне уже хотелось вернуться обратно. По сравнению с интенсивностью жизни, которая ощущалась наверху, всё остальное – базовый лагерь, дом – казалось каким-то несерьезным, словно сделанным из картона.
Я вдруг решил – и это было только первым пунктом в длинном списке моих идиотских решений, – что обязан сообщить Тьерри, что отказываюсь выполнять его план. Я написал ему письмо и мгновенно почувствовал, что с плеч свалился груз – стоунов[72] эдак в шесть.
Когда я вернулся в палатку, на моем спальном мешке лежал горный дневник Джульет вместе с нацарапанной корявым почерком запиской: «Пожалуйста, прочти это. М.»
Читать я не стал. Не хотел. Не смел. Некоторое время я разглядывал его, взвешивая на руках. Потом пролистал до вырванных последних страниц. После этого я залег в спальный мешок примерно на час – столько времени мне понадобилось бы, чтобы прочесть все это.
Марк выглянул из своей палатки через секунду после того, как я позвал его. Ранка в углу его рта кровоточила. Я протянул ему дневник.
– Зачем ты дал мне его, Марк?
Он пожал плечами.
– Мне кажется, я просто устал от одиночества. Я хотел узнать твое мнение. Давай прогуляемся, не против?
Когда мы добрались до окраины лагеря, я уже жалел, что не надел защитный костюм. Ветер поднимал вихри колючего зернистого снега, находя в моей одежде щели, о которых я и не догадывался.
– Так что ты об этом думаешь? – спросил он, когда мы находились уже в ста метрах от лагеря и нас никто не мог услышать.
– Твоя мама была отчаянной, Марк. – Банально как-то, но я просто не знал, что тут сказать. – Ты должен гордиться ею. Она была крутой.
«И, возможно, чокнутой, как настоящий псих».
– Я не думаю, что она была не в себе, Саймон. Она видела нечто странное, но это еще не означает, что она сошла с ума.
Я ничего такого не говорил, но он явно старался убедить в этом не меня, а в первую очередь себя.
Кончики моих пальцев в перчатках уже начало покалывать. Я прикусил изнутри щеку, которая и так была вся истерзана и напоминала отбивную с кровью.
Он расхаживал взад-вперед вокруг меня.
– Ощущение постороннего присутствия, Саймон, на самом деле не редкость. Обычно это случается, когда отказывает какой-то из органов чувств, при монотонной работе или очень высоком уровне стресса. – Прозвучало это сухо, как будто он цитировал заученный на память текст.
– Справедливости ради нужно сказать, что твоя мама испытывала сильный стресс.
– Да. Она находилась под сильным давлением. – Он вытер нос. – Я читал кое-какие статьи о ней, Саймон. Они были очень жестокими. – Я стал топтаться на месте, поскольку пальцы на ногах онемели. – А фактор Третьего Человека, конечно, связан с высотой и гипоксией. – Его, похоже, мороз не донимал.