Сара Лотц – Белое безмолвие (страница 40)

– Ты что, блин, меня разыгрываешь? А как насчет Куум Пот? Кто сделал это? Кто, блин, едва не погиб там? Не ты со своей жирной задницей, это уж точно. Я с самого начала говорил тебе, что это плохая идея, но ты настоял, чтобы я отправился сюда. Ты подтолкнул меня, Ти. А это не просто долгая прогулка на большом холме. Это до чертиков изнурительно. Дышать здесь и одновременно идти уже достаточно тяжело, не говоря обо всем остальном.

– Значит, ты сдаешься, так получается? Бросаешь меня по уши в дерьме. Ну, спасибо тебе огромное, дружище.

– Да пошел ты, Тьерри.

Я повесил трубку. Хотелось что-нибудь пнуть от злости. Или врезать кому-нибудь. Когда я вышел из узла связи, оказалось, что в столовой сидит Малколм, сложив перед собой руки на столе. Что он слышал? После возвращения с седла я его почти не видел.

– Привет, Малколм, – сказал я, прощупывая почву. – Как вы себя чувствуете?

– Хорошо.

– Уже известно, разрешит ли вам Тадеуш подниматься на вершину?

– Известно. Похоже, ответ положительный.

– Прекрасно.

– Ты там общался на повышенных тонах. Дома проблемы?

– Типа того.

– Присядь, сынок. Думаю, нам нужно поговорить.

Вот черт. Я был явно не в том состоянии и не в том настроении, чтобы выслушивать сейчас мудрые советы по безопасности во время горных восхождений.

– Ты тот самый парень, которого вытащили из Куум Пот.

Еще хуже.

– Вы знаете о Куум Пот?

– Да. Когда-то давно я и сам был кейвером. Я сразу понял, что где-то тебя видел.

По-моему, газетные снимки были слишком размытыми, чтобы узнать меня в лицо, но, с другой стороны, я ведь не все их видел; в этом плане я тогда применил излюбленную тактику Саймона Ньюмена – бегство от действительности.

– А проводник, который был там с тобой, погиб, верно?

– Ну да. Он оказался психом.

– Нельзя так говорить о мертвых.

– Вы просто его не знали.

– А зачем ты вообще полез туда? Собирался снимать погибших там парней, не так ли?

– Да.

– И на Эйгер ты не поднимался, верно?

– Да.

Он удовлетворенно кивнул. Стоило, наверное, справедливости ради объяснить ему, что это была ложь Тьерри, а не моя, но я не видел в этом смысла.

– Опрометчивости, Саймон, нет места ни в пещере, ни на горе.

– Да? Кто бы говорил! А как насчет вас, Малколм? Что случилось с вами на седле?

– Это не считается.

– Вы сказали, что у вас проблемы со зрением. То же самое случилось и в прошлый раз? Поэтому вы не взяли вершину?

– Ты пытаешься сейчас изворачиваться. Не нужно.

Он пристально смотрел на меня своими водянистыми голубыми глазами. Я выдержал этот взгляд.

– Вы собираетесь рассказать об этом Тадеушу?

– Нет.

И я понимал почему. Он и сам что-то скрывал, в этом всё дело. Он что-то скрывает, я что-то скрываю. Марк тоже что-то скрывает. Все мы что-то скрывали.

Час спустя я проверил свой почтовый ящик. Там, конечно, оказалось послание от Тьерри:

Прости, дружище. Да, я втянул тебя в это. Слишком уж наехал. Думаю, я тогда лишь хотел продвинуть наш сайт на новый уровень, понимаешь? Как бы там ни было, ты должен поступать так, как считаешь нужным. Просто будь осторожен и береги себя.

Мерзавец.

Он знал, чем меня достать.

Волна оживления прокатилась по лагерю, когда Тадеуш пригласил всех в общую палатку. Большинство сгрудилось вокруг стола, но Мингма, Ирени и Дордже предпочли встать за спиной у всех.

– Я переговорил с другими командами, – начал Тадеуш. – Первыми на вершину пойдут китайцы. Намного раньше, чем представляется разумным, но это их дело. После них разрешение получили мы. Шестнадцатого мая мы выходим в Лагерь I, и у нас будет двухдневное окно хорошей погоды. Потом пойдут польские ребята, интернациональная команда и команда «Маунтин Конквест».

Робби поднял руку, но Тадеуш проигнорировал его.

– Мы сделаем это тихо. Не стоит настораживать нашей готовностью другие команды, ожидающие в ПБЛ. Нам не нужны пробки на Второй ступени. Это понятно? Мы должны избежать заторов в узких местах. На гребне может поместиться примерно шестьдесят альпинистов. Если их станет больше, возникнут проблемы. Вы же не хотите торчать в очереди к вершине, как в супермаркете к кассе? Поэтому, пожалуйста, прислушайтесь к тому, что я говорю. Те, у кого есть друзья в других лагерях, даже среди независимых восходителей, пожалуйста, не рассказывайте никому о дате нашего выступления к вершине.

Все дружно посмотрели на меня – мистера Общительность.

Робби снова поднял руку, и на этот раз Тадеуш коротко кивнул ему.

– Мы пойдем все вместе? Я люблю подниматься в собственном темпе. И не хочу ждать тех, кто может задержаться.

Я возвел глаза к потолку:

– Вы же в курсе, что мы с Марком пришли в Лагерь II задолго до вас, верно, Робби?

– Да, но у меня были проблемы с регулятором.

– Чушь собачья, – сказал Ванда.

Робби пропустил это мимо ушей.

– Мингма мог бы пойти со мной, Говардом и Вандой, а Дордже сопровождал бы Малколма и остальных.

– Мингма и Марк с нами не пойдут, – сказал Тадеуш. – Марк не будет подниматься на вершину со всеми. – Мы с Вандой, понятное дело, не удивились, но Робби, Малколм и Говард буквально потеряли дар речи. – Мы должны быть готовы предпринять попытку штурма к одиннадцати вечера. Марк и Мингма выйдут в четыре утра.

– Я что-то вас не понимаю, Тадеуш, – сказал Робби.

Тадеуш вопросительно взглянул на Марка, который пальцем в перчатке рисовал круги на поверхности стола. Марк едва заметно кивнул ему.

– Марк пойдет в обход.

– Как?

– Он собирается воздать дань уважения члену его семьи, погибшему на горе.

Я почти видел, как в голове у Робби лихорадочно заскрипели шестеренки, когда он пытался быстро сообразить, каким образом это повлияет на него. Никаких тебе «Послушай, Марк, я сочувствую твоей потере» или вопроса, кем был погибший родственник Марка, – ничего подобного. Вместо этого он сказал:

– Выходит, он получит Мингму только для себя? Он что, доплатил за это?

У Говарда хватило достоинства, чтобы выглядеть возмущенным.

– Вы просто омерзительны, – сухо заметила Ванда.

– Я просто хочу, чтобы всё было по справедливости, только и всего. Я от многого отказался, чтобы повторить свою попытку. Почему Марк получит шерпа только для себя?

«„Получит шерпа“! Как будто Мингма – не живой человек, а какой-то „хэппи мил“ или еще что-нибудь в этом роде».