Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 8)
В мисках плескался еле теплый суп с несколькими ломтиками нечищеного турнепса или кольраби и еще какой-то зеленью. На четырнадцать девушек, спавших на одной койке, полагалась одна такая миска. Мы делили суп с большой аккуратностью. Каждая, по очереди, делала три глотка; если после этого в миске еще оставалась жидкость, мы начинали заново, и каждая получала еще глоток. Забота о других возникала естественным образом, потому что всех нас объединяла общая судьба.
В тот период ужина нам не давали вовсе. Ночи были очень холодные, и на голодный желудок терпеть холод было особенно тяжело. Мы спали, притиснутые друг к другу, и на четырнадцать человек у нас было одно одеяло, без матрасов и подушек. Тем не менее я была такой голодной и измученной, что засыпала сразу же, как только моя голова касалась досок. Я была сломлена утомлением и голодом. Каждый вечер я плакала и засыпала в слезах.
До туалетов от нашего блока надо было идти семь или восемь минут, но ходить туда самостоятельно заключенным не разрешалось. Ночью мы пользовались ведрами, которые стояли в блоке. Тот, кому повезло воспользоваться ведром, пока оно пустое, сразу возвращался на нары и снова засыпал. А вот менее везучим, кто пользовался ведром, когда оно наполнялось до краев, приходилось тащить его до туалетов, по холоду и темноте, в одиночестве.
Иногда женщины горько шутили о нашем положении. Кто-то сказал однажды утром: «Вообще-то, проснувшись, я привыкла умываться…»
Как-то в четверг одна девушка сказала: «Моему
Много раз мы увлекались разговорами о чудесных блюдах, которые готовили дома. Каждая вспоминала, что любили готовить и есть в ее семье. Собственно, мы говорили о еде постоянно. «Что за
Иногда мы пели песни про Землю Израиля, например ту песню на идише со словами: «Кит, на широкой спине кита уплывем мы в Землю Израиля…»
Некоторые женщины брали на себя роль матери. Как-то одна такая сказала мне: «Положи-ка этот кусок хлеба в карман на ночь, потому что иначе чем тебе подкрепиться?»
Кто-нибудь рядом постоянно исчезал – женщины теряли сознание, падали и их уносили. Среди нас были беременные – их уводили, и они никогда не возвращались обратно. Была одна молодая женщина из нашей деревни, Хинда Вейссман из семьи Лейбовиц, которая учила меня шить, прежде чем нас выгнали из наших домов. Она только недавно забеременела, и живот еще не был виден. Позднее ее отправили в Германию. Она родила в лагере, куда попала на принудительные работы, ребенка отобрали у нее и убили. Позднее она снова вышла замуж, родила еще детей и переехала в Израиль.
Наказания сыпались на нас постоянно, со всех сторон, от старшины блока и ее заместительниц – удары, тычки, пинки. Во время перекличек солдаты-немки подходили и указывали на кого-нибудь из заключенных; тогда старшина и заместительницы выводили бедняжку из строя, и мы больше никогда ее не видели. Отборы обычно были направлены на то, чтобы избавиться от заключенных, которые не выглядели годными для работы. На каждом отборе я чувствовала себя, как в гигантском сите. Кто пройдет через отверстия, а кто застрянет? Я стремилась продолжать жить, хотела остаться в живых.
Многие девушки были белокожие, а поскольку мы часто целыми днями стояли на солнце, у них на коже появлялись ожоги. Они могли умереть от заражения, но также рисковали, что их выгонят из строя на отборе и отправят в газовые камеры, так что мы старались скрывать язвы у них на коже. Сложность заключалась в том, что нам нечем было их прикрыть. У меня кожа от природы смуглая, поэтому я не обгорала; чтобы помочь моим подругам, я вставала перед ними на перекличках и закрывала их лица от солнца, насколько могла.
Номер, выбитый на руке
Прошло две недели с нашего прибытия в Аушвиц, и пора было отпускать нас из карантинного блока на работы. В конце концов, именно ради этого нам и сохранили жизнь. Сначала нас отвели в душевую. На этот раз вода текла бесперебойно. Мы вышли из душа, обсохли на воздухе, после чего нас отвели в комнату, где раздавали одежду. В другой комнате мы получили обувь. Одежда и обувь была с поездов, на которых евреев привозили в лагерь, поэтому все мы оказались одеты по-разному. Я получила блузку в коричневую и оранжевую клетку с рукавами три четверти и теплую зимнюю юбку, тоже клетчатую, коричневую с белым. Блузка не подходила к юбке, но это не имело значения. У меня даже не было времени подумать о женщине, которой раньше принадлежала эта одежда. Мои вещи ведь тоже отобрали в первый же день. На входе в каждую комнату заместительницы совали стопки одежды нам в руки, поторапливая: «Ну же, скорее!»
Из душевой мы вернулись в тот же самый блок. Снова выстояли перекличку,
Нам велели вытянуть вперед руки и стали их проверять. Тех, у кого руки были ловкие – я так и не поняла, что именно они проверяют и какие руки считаются ловкими, – отправили в Германию. Другие остались. Из четырнадцати девушек, с которыми я спала на одних нарах, осталось восемь.
Те, кто поехал в Германию, работали на оружейных заводах, и позднее я узнала, что условия у них были относительно неплохими. Тех, кто остался в Аушвице, включая меня, перевели в Блок 16 в Лагере А – эта часть Аушвица носила название Биркенау. Гизи и ее заместительницы переехали туда вместе с нами. Позднее я узнала, что в Аушвице было около сорока подлагерей, в числе которых был и Биркенау. Я была крошечным муравьем на гигантской фабрике смерти, которому временно дали жизнь в обмен на труд. Над входом в другую часть Аушвица, которую сегодня называют Аушвиц-1, красовалась вывеска:
Через день или два нас отвели к татуировщицам. Утро выдалось особенно жарким. Сначала нас повели в душ. Когда мы выходили оттуда, нас хватали и куда-то силой тащили, по одной, так что меня обуял ужас перед неизвестностью. Нам велели построиться в алфавитном порядке, по фамилиям. Я встала в группу под буквой «Г».
Нам сказали: «Вы получите номер. Это не больно».
Тысячи женщин стояли в очереди, и примерно по двадцать человек подходили к татуировщицам. В Аушвице все было масштабным – счет велся на сотни или на тысячи, как на фабрике.
Когда наступил мой черед, я села на табурет перед татуировщицей, которая, наверное, раньше была медсестрой или просто заключенной, которой поручили делать татуировки. Она схватила меня за руку и иглой, которую опускала в чернила, выцарапала у меня на левом предплечье номер А-7807. Все прошло быстро, но мне было больно. На следующий день рука распухла и воспалилась; кожа зажила лишь несколько дней спустя. Номер остается на моей руке по сей день. В любых других обстоятельствах я была бы шокирована тем, что у меня на теле принудительно выбили номер, как будто я корова или овца в стаде. Но я была в Аушвице, и за две недели там полностью лишилась осознания собственного «я». Более того, я была сосредоточена исключительно на выживании и не могла тратить силы на сожаления о том, что меня превратили в номер и клеймили меня им навечно, без моего разрешения.
На следующий день после татуировок заместительницы сказали нам, что в ближайшие две недели десятки тысяч евреев поступят в Аушвиц из Венгрии, Югославии и Голландии. И действительно, спустя несколько дней нас разбудили рано утром и сообщили, что сейчас мы пойдем на хорошую, выгодную работу. Кто-то шепнул: «Вы не останетесь голодными, потому что будете разбирать вещи, с которыми новенькие приезжают в Аушвиц. Они привозят хорошую одежду, деньги и украшения, пироги, печенье и хлеб. Вы наверняка найдете еду в карманах и сможете съесть, пока никто не смотрит».
Пока мы шли до места, кто-то сказал, что в то утро тринадцать тысяч девушек выгнали на работу. Мы весь день это обсуждали. Все девушки в нашем блоке попали на сортировку багажа.
Мы пришли в чистое помещение, заставленное узлами и чемоданами. Нам велели надеть темно-синие платья в белый горошек. Там были платья в мелкий горошек и платья в крупный горошек. Каждой выдали белый шейный платок, и каждая группа получила ленты определенного цвета, чтобы повязать поверх платка. Мои подруги из Комята и я получили красные ленты, чтобы повязать на платки.
Нам показали, как надо сортировать вещи. Мы стояли за очень длинным столом – открывали сумку или чемодан и раскладывали вещи по картонным коробкам. У нас в распоряжении имелись отдельные коробки для перьевых ручек, для зубных щеток, для расчесок и других бытовых вещей.
Я начала открывать чемоданы. Чего там только не было! Люди везли с собой сухофрукты, порошки от вшей, мазь от царапин. Кто-то собирался рожать и захватил с собой салфетки, которые прикладывают к пупку новорожденного, когда отпадет пуповина. Кто-то привез пеленки. Кто-то даже свадебные платья. У многих были сухари, специально приготовленные для длительного хранения. Люди везли тфилины[15], молитвенники,