Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 10)
Мой отец, как я уже говорила, был знатоком Торы, честным торговцем и хорошим человеком. У меня болело сердце от мысли, что такой добрый человек, полный нежности и сострадания, вынужден выполнять эту мучительную, унизительную работу.
Я думала, что мой отец, возможно, как и я, полон сейчас надежды, ведь он знает, что я жива. С этого момента мы с отцом начали писать друг другу записки и отыскивать способы обмениваться ими. Мы также старались встречаться возле забора, пусть даже на несколько мгновений.
Шони Соломон, мой двоюродный брат, находился вместе с моим отцом, когда их отвели в сторону на первом отборе, возле поезда. Шони позднее рассказал мне, как отца отобрали для работы в зондеркоманде:
– В наш второй день в Аушвице, в пятницу утром, немецкие офицеры пришли в наш блок и сказали: «Доброе утро. Вы приехали в отличное, уютное и красивое место. Кто из вас хочет сегодня повидаться с женой?» Они велели всем, кто хочет, сделать шаг вперед, и дядя Якоб вышел из строя. Я умолял его: «
За все время в Аушвице он больше не встречался с моим отцом. Сам же Шони выжил, эмигрировал в Израиль, женился и завел детей.
Как я уже упоминала, мой отец был старостой в нашей деревне, управлял синагогой и состоял в похоронном обществе. Он присутствовал на всех еврейских похоронах в деревне. Даже посреди зимы, если похороны проходили в дождливый или снежный день, он брал свои инструменты и шел на кладбище копать могилу вместе с другими членами общества.
Со своими подругами я начала придумывать способы повидаться с отцом через ограду. Я знала, что по субботам немцы получают спиртное и напиваются, поэтому в воскресенье опаздывают на работу. Я же по воскресеньям должна была чаще относить коробки. Девушки согласились меня подменять, чтобы у меня освободилось немного времени.
Я пока еще не встретилась с отцом, но получала от него записки, которые ему удавалось передавать через других заключенных или старшину блока. Мы узнали, что мой отец входил в группу из девяти мужчин из Комята, которых определили в зондеркоманду.
В один день я шла вдоль забора с коробкой обуви и внезапно за забором… отец! На нем была тюремная роба в серо-синие полосы и такая же шапочка. Я быстро присела на корточки и спряталась в траве. Отец тоже присел с другой стороны забора, и нам удалось поговорить. Мы убедились, что никто не подсматривает за нами, потому что если бы нас застали за разговором, то сразу бы застрелили.
Отец в слезах повторил, кажется, раз пятьдесят: «
Я уже знала, что моей семьи нет на свете, но мне было больно видеть отца в таком состоянии. Я понимала, что должна продолжать жить – хотя бы ради него.
Мы с отцом встретились в тот период четыре раза. В основном мы встречались по утрам в воскресенье, всегда через ограду из колючей проволоки и только на несколько секунд. Отец боялся, что нацисты заметят нас и сразу расстреляют.
Однажды я встретилась с отцом, когда он возвращался с работы. Я попросила подруг позволить мне встать в правом конце ряда, ближе к забору, и девушки нашли для меня место. Когда мы дошли туда, где я могла видеть отца через ограду, я продолжила маршировать на месте, пока остальные рядами двигались мимо, так что нам с отцом удалось переброситься парой слов.
В записках, которые отец мне передавал, он писал, что знает – ему осталось недолго. Каждые три или четыре месяца всех членов зондеркоманды казнили. Нацисты старательно уничтожали свидетельства своих преступлений и убивали всех, кто своими глазами видел, как работает их машина смерти. В ту встречу отец сказал, что его дни сочтены. Я поняла, что вскоре останусь одна-одинешенька на всем белом свете.
На другой встрече я сказала отцу, что переживаю из-за того, что ем некошерную пищу, а отец ответил: «Ешь что угодно!»
В одной из записок отец написал нечто вроде завещания, карандашом на белой бумаге. Я долго хранила тот листок, но после освобождения у меня забрали одежду, где я его держала, и сожгли, потому что боялись тифа. Я лишилась записки, но ее содержание знала на память; она навсегда осталась со мной. Спустя год после освобождения из Аушвица я записала слова моего отца на идише, как запомнила их:
«Тебе, моей дорогой дочери Сурико. Обещай мне, дочь моя, добраться, доехать до Земли Израиля, до Палестины, выйти замуж и родить детей. Построй свой дом на Святой Земле Израиля. Там ты станешь
Всего отец отправил мне три записки. Кроме того, несколько раз другая девушка из нашей группы получала записки от своего отца, который тоже работал в зондеркоманде, и в них обязательно были приветы от Янкеля Сурико.
Улица
Мучительные воспоминания и тоска по семье и дому
Встречи с отцом всякий раз напоминали мне о нашей семье и доме в Комяте. Мы жили в Карпатских горах, в сельской местности, покрытой зеленью, с живописными видами, где евреи селились уже много поколений, возделывали землю и вели праведный образ жизни.
До конца Первой мировой войны эта область входила в Австро-Венгерскую империю. В конце войны было создано новое государство, Чехословакия, и мы стали его частью. Первым президентом Чехословакии был Томаш Мазарик, и многие улицы называли в его честь, включая нашу. В начале 1939 года, когда мне было одиннадцать лет, страну поделили на Чехию и Словакию, а мы остались в Чехии. Несколько месяцев спустя немцы вторглись в Чехию, и Карпатский край стал частью Венгрии. Нашу улицу переименовали в улицу Хорти Миклоша, в честь венгерского правителя того периода. Из-за этих постоянных перемен я еще ребенком разговаривала на идише, чешском, венгерском и немного на русском.
В 1944 году советские войска освободили наши земли и вернули их Чехии, но потом их передали Советскому Союзу. Сейчас наша деревня называется Великие Комяты и находится на территории Украины.
Наш дом был выстроен из бревен и покрыт штукатуркой изнутри и снаружи. На первом этаже находились большие семейные комнаты, гостиная и кухня, а в подвале мы хранили запасы продуктов вроде фасоли и кукурузы. В очаге было специальное приспособление для копчения мяса. В нашем доме, как и в других домах на Карпатах, не было электричества, и мы использовали для освещения масляные лампы. На кухне у нас имелось приспособление, считавшееся новаторским по тем временам – насос, который подавал воду из колодца прямо в дом.
Мой отец работал на кукурузных и пшеничных полях, управлял небольшой зеленной лавкой, пристроенной к нашему дому, а также вместе с братьями занимался лесами, принадлежавшими их отцу, моему деду Азриэлю-Цви Гершковицу. Мой дед умер в 1940 году и был похоронен в деревне Боговиц. После его смерти леса не перешли к сыновьям, потому что немцы запретили евреям наследовать собственность. Владения моего деда были переданы венгерскому правительству.
Я была старшим ребенком в семье. Нас воспитывали очень хорошо: мы росли, соблюдая заветы Торы – всегда помогать другим, делать добрые дела и бояться Господа.
Моя сестра Рухи (Рахиль) была младше меня на два года. У нее были большие голубые глаза, и она была очень сообразительной, трудолюбивой и ловкой. Мы были лучшими подругами.
Мой брат Лазарь (Элиезер) был на четыре года младше меня. У него тоже были голубые глаза и светлые волосы. Мальчики в нашей семье носили длинные пейсы, и у Лазаря они были красивого золотистого цвета. Он был очень умный и отлично учился в
Я помню одну историю, связанную с моим братом Лазарем и со мной, случившуюся за несколько лет до того. На той неделе беспрестанно шел дождь. В пятницу мы узнали, что река вышла из берегов и затопила поля. Взрослые беспокоились об урожае, но мы, дети, с удовольствием играли в грязи. Мама позвала меня и Лазаря, дала нам мешок, который сшила сама, – он, как и все в нашем доме, был выстиранный, ароматный, отглаженный, – и велела нам пойти на поле, где рос зеленый горошек. Его побеги подвязывали на палочки; мы должны были попытаться собрать хоть немного стручков.