Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 12)
– Я переговорю с соседкой и попрошу ее отчитать сына, – сказала мама.
Мы с мамой пошли к соседке, и мама вежливо поговорила с ней. Соседка отругала сына и сказала ему, что он плохо себя повел. Сын ответил матери:
– Я расскажу Гитлеру, что ты против него!
В неделю Песаха на стенах правления появился новый указ, по которому в день после праздника всем евреям в деревне надо было выселиться из своих домов. Мы не знали, куда нас увезут. Несколько молодых евреев сбежали и спрятались в лесу или у соседей, неевреев, но мне такое и в голову не могло прийти. Даже сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что никогда не оставила бы родителей и младших братьев и сестер.
Более того, по общему мнению, бежать не имело смысла, потому что каждый беглец оказывался вне закона, а тот, кто подчинялся указу и не сопротивлялся, оставался под его защитой.
В субботу вечером, когда Песах закончился, моя мама просеяла муку, чтобы испечь хлеб на дорогу. Из-за праздника у нас дома не было дрожжей, поэтому мама испекла что-то вроде питы.
Поскольку мы были религиозными евреями и строго соблюдали заповеди, мы не занимались стиркой все семь дней Песаха. Поэтому к той субботе у нас скопились кучи грязного белья, нуждавшегося в стирке. Мы с трудом смогли отыскать по чистой нательной и верхней рубашке для каждого ребенка. Мы упаковали одежду, одеяла, пальто и немного посуды и продуктов – бобы и картофель. Поскольку у нас не было достаточно чемоданов, мы сложили свои пожитки в наволочки или завязали в одеяла. Мама приготовила узел с одеждой для Шаббата для себя и моего отца, сложила вышитые покрывала и связанные крючком скатерти. Она спрятала узел в яме в коровнике и присыпала его соломой.
В воскресенье утром деревенское начальство начало выгонять евреев из домов. Сперва они пошли в дома по другую сторону еврейского кладбища, а до нас добрались утром понедельника.
В дверь постучали. Хмурые мужчины стояли на пороге и выкрикивали приказы:
– На выход!
Моя мама, всхлипывая, вышла на улицу с остальными детьми, а я последней осталась в доме. Я в последний раз огляделась по сторонам, заперла дверь и отдала ключ мужчине, нееврею, который был моим учителем в школе. Он достал из кармана бумажку, прикрепил к ключам записку и сказал мне на русском и на немецком: «Мне очень жаль, что я вынужден выгонять вас из вашего дома, но таков приказ. Я просто исполняю распоряжение».
Нас пешком погнали к синагоге в центре деревни, где собрались все евреи Комята – сотни мужчин, женщин и детей. Мы ждали там два дня; спали все вместе прямо на земле. На третий день нас и наши пожитки погрузили в телеги и отвезли в соседнюю деревню Оршава. Нас поселили в пустых домах, из которых несколько дней назад выгнали других евреев; мы провели в этих домах четыре дня.
Пока мы ждали в Оршаве, мой отец вернулся назад в Комят и прокрался в наш дом через заднюю дверь, следя за тем, чтобы соседи его не заметили. Он увидел тесто, оставшееся в миске, – то, которое мы не успели испечь. Тесто перетекло через края и высохло. Отец собрал кое-какие вещи, которые могли нам понадобиться, и вернулся к нам.
Через неделю после выселения из дома нас на телегах отвезли на железнодорожную станцию в Оршаве. Там нас посадили в товарные вагоны и повезли в город Мукачево.
Мукачево был большим городом в сорока километрах от нашего Комята. Еврейские жители вели там активную деятельность: в городе была еврейская гимназия (старшая школа), считавшаяся одной из важнейших в Восточной Европе, – гордость всех местных евреев. Когда мы добрались до города, нас отвезли на кирпичную и плиточную фабрику, раньше принадлежавшую еврею по фамилии Шаевиц. Ее экспроприировали и превратили в гетто на 15 тысяч евреев из близлежащих деревень. Евреи из Мукачево тоже были вынуждены переселиться в гетто, устроенное в городе.
Немцы-эсэсовцы стояли на входе в гетто: они толкали нас вперед, громко крича, что мы можем взять в гетто только то, что надето на нас. Шел проливной дождь, и мы долго стояли на входе в гетто, промокшие до костей и озябшие. Все наши пожитки, одежда и одеяла намокли. На входе предупреждали, что все, у кого есть серебро, золото или украшения, должны отдать их немецким солдатам. Для устрашения из строя вывели трех юношей, показали всем, что они не отдали золото и серебро, и объявили, что их за это повесят. Мама тут же вытащила наши украшения и серебро и отдала их солдатам.
На входе в гетто отца силой отделили от нас. Позже он вернулся без пейсов и без бороды, горько плача. Я, еще девочка, была в ужасе от этого зрелища: отец с бритым лицом, весь в слезах.
Дядя моего отца, который раньше жил на Украине, попал в гетто вместе с нами. Двумя годами ранее дядю с семьей увезли в лес на Украине. Он отошел в сторону, чтобы облегчиться, и тут услышал крики и выстрелы. Когда он вернулся, вся его семья и жители деревни лежали мертвые в яме. Он убежал и спрятался, а потом пешком пробрался к нам в Комят. Когда он рассказал нам эту историю, мы подумали, что такое происходит только с украинскими евреями, но теперь и нас выгнали из наших домов. Дяде тоже обрили бороду, и он вернулся вместе с моим отцом, заплаканный и подавленный. Я сказала ему: «
Кирпичная фабрика работала много лет, и ее окружали гигантские ямы, из которых копали красную глину для плитки. В ту зиму из-за обильных дождей ямы наполнились водой. Немцы разобрали печи и станки на фабрике и привезли нас, тысячи евреев, в пустое фабричное здание. Мы провели там четыре кошмарных недели. Отец называл это место «врата ада».
Вода в ямах служила нам для стирки и мытья, но поскольку общественных уборных на всех не хватало, многие облегчались прямо в ямы. Очень скоро вода стала грязной, а у нас завелись вши. Раньше, когда мы жили дома, могли защититься от вшей, но стоило нам прибыть в Мукачевское гетто, как все ими заразились.
Чтобы избавиться от вшей, людям велели собраться в указанном месте в гетто, чтобы им обрили головы и бороды. Мама сказала, что не позволит сбрить волосы мне и моим сестрам. Так или иначе, волосы у нас в то время уже были короткие. Мой младший брат Хершеле, которому не исполнилось и трех лет, вместе с другими детьми попал на стрижку и лишился своих красивых светлых волос.
Вернувшись, он спросил в слезах: «Почему мне отрезали пейсы?» Пока мы жили дома, он готовился к
В ту весну дождь лил непрестанно, как будто сама природа сошла с ума. Каждый день мы выставляли на улицу бадью, чтобы наполнить ее дождевой водой для питья. Кто-нибудь из нас стоял рядом с бадьей и охранял ее, иначе ее бы украли. Постоянно какие-нибудь люди приходили и просили: «
Голод в гетто был нестерпимым. Неевреи за пределами гетто часто нападали на телегу, привозившую нам хлеб, и в тот день хлеба не раздавали. Стоило нам заполучить хоть немного хлеба, он до последней крошки исчезал в следующее мгновение. Среди нас была одна женщина с двумя маленькими детьми, и мы следили за тем, чтобы она тоже получала свой кусок, как и старуха, за которой некому было ухаживать. Однажды мама пошла на пункт, где раздавали еду, и каким-то образом вернулась с двумя караваями хлеба, но через пять минут от них ничего не осталось. Дети ползали по полу и слизывали крошки.
Однажды мама попросила меня как-нибудь отвлечь моего младшего брата Хершеле, потому что он постоянно плакал от голода. Я села с ним на ступеньки и стала рассказывать ему сказку. Внезапно он сказал: «Сурико, может, ты дашь мне
Неделю спустя после того мы оказались в Аушвице, и в тот же день мою мать и пятерых братьев и сестер убили. Теперь я была одна в Аушвице-Биркенау, далеко от отца, который исполнял страшную, жуткую работу, самую мучительную в Аушвице.
Я знала, что судьба членов зондеркоманды предрешена и что вскоре отца тоже убьют.
Мои дорогие добрые родители