Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 13)
Семьдесят лет спустя
У меня никогда не было бабушки или дедушки. Не было стариков в моем ближайшем окружении. Я не знала любви и ласки тех, кто любит тебя, как бабушка или дед, принимает такой, какая ты есть, встречает с корзиной, полной угощений, не ставит условий и не воспитывает для будущих трудов.
В детстве я жила в маленькой семье, семье выживших при Холокосте. У меня две сестры, Далия и Дорит; один дядя, Мойше, блаженной памяти, брат моего отца, который спасся из Аушвица, убежал и сидел в тюрьме; его жена, Брурия, блаженной памяти, тоже выжившая при Холокосте, и две двоюродные сестры, Тамар и Ревиталь. Такова была моя ближайшая семья. Мои родители поддерживали отношения с двоюродными братьями и сестрами, в основном тоже выжившими при Холокосте, но мы виделись с ними только на семейных праздниках.
Когда мне было семь, родилась моя младшая племянница, Ирит. Тогда я увидела, что такое любовь бабушки и дедушки. Увидела, что мои родители относятся к своей новорожденной внучке совсем не так, как ко мне, и мне еще больше захотелось иметь бабушек и дедушек в своей жизни.
Я пошла к маме.
– Давай договоримся, – сказала я ей. – Я очень хочу иметь бабушку, а поскольку ни одной бабушки у меня нет, ты будешь мне и мамой, и бабушкой.
Мама засмеялась и согласилась, а моя просьба стала семейной шуткой.
Время не утишило моего желания иметь бабушку и дедушку, а еще множество дядей и тетей и толпу двоюродных братьев и сестер. Постепенно я удовлетворила это желание, потому что наша семья продолжала расти.
Когда я ездила с мамой и делегацией молодежи из Израиля в Польшу в 2014 году, там произошло два важных случая. Один был, когда мы пели
Второе – это посещение блока в Аушвице-Биркенау, где мама встретилась с несколькими молодежными делегациями и рассказывала им о своей жизни подростком в Аушвице. Они ловили каждое ее слово, многие плакали. Когда она закончила говорить, я встала рядом с ней, и вместе мы зачитали список ее детей, внуков и правнуков, которых трудно было сосчитать, включая ее правнучку Ногу, родившуюся буквально тем утром.
То была месть моей матери нацистам – стоять перед молодыми израильтянами в блоке Аушвица-Биркенау и зачитывать имена ее многочисленных потомков.
Повседневная жизнь в Аушвице
Для нас жизнь в Аушвице шла вне времени. У нас не было часов, чтобы за ним следить. Мы не видели ни звезд, ни луны, потому что небо обычно было облачным, а еще потому, что у нас не было сил наблюдать за ними.
По утрам нас будили очень рано, когда на улице было еще холодно и темно. Будили бесцеремонно, громкими окриками: «Быстро, быстро! Всем встать и на улицу!» Иногда старшина звонила в колокольчик, чтобы поднять нас. Конечно, мы не меняли одежду, а так и ходили весь день в той же самой, в которой спали. По утрам стоял ужасный холод; мы ежились и стучали зубами. Даже когда мы все вставали, старшина продолжала кричать, и все торопились на улицу. Часто девушки спотыкались и падали друг на друга.
Двор был вымощен плитами. Мы выстаивали
На одной из перекличек одну из девушек заподозрили в беременности и сразу вывели из строя. Если у кого-то была сильная простуда, их уводили. Если у кого-то появлялись язвы – их уводили. Если кто-то выглядел больным или слабым – их уводили. Всех, кого уводили с переклички, исчезали, и мы никогда их больше не видели.
У Хинды Вайссман из Комята были пожилая мать и младшая сестра, Рухи, моя подруга. Задолго до того, когда мы еще жили дома, у Рухи начал расти на спине горб, и ее возили на лечение. На одной из перекличек в Аушвице у Рухи заметили горб и вывели ее из строя. Ее мать начала плакать и кричать, и ее забрали тоже. Они больше к нам не вернулись. Мы были уверены, что их отправили на смерть, но позже я узнала, что их увезли для медицинских экспериментов. Я увидела их еще раз в Аушвице, но войну они не пережили.
Пока мы жили в блоке 16, я входила в постоянную группу из пяти человек, и мы почти всегда стояли в одном ряду. Первой была Шейви Аврам, двадцатипятилетняя, незамужняя. Второй – Ийдис Аврам, которой исполнилось двенадцать, но она выглядела старше. Из-за возраста, а еще потому, что она в Комяте лишилась отца, мы все присматривали за ней. Я была третьей, а четвертой – Малка Дейч. Пятой была ее сестра, Иегудит Дейч.
После утренней переклички каждой пятерке девушек давали кружку чая – темной жидкости без сахара. Таким был «завтрак» в лагере.
Дальше нас группами по сто человек водили в туалет. Оттуда мы шли на работу: сортировать одежду. Стояло лето, дни были длинными, и мы работали подолгу, до самой темноты. По воскресеньям мы работали до полудня, а потом нас отводили обратно в блок, где мы без дела дожидались вечера. Иногда нам приказывали стоять во дворе, а иногда велели лежать на нарах.
Мы постоянно были голодны. На работе, когда мы сортировали одежду, обеда нам не давали, считая, что мы все равно потихоньку набиваем рты пищей, которую находим в чемоданах. Но еду мы могли брать, только когда капо на нас не смотрели.
Иногда мы находили среди вещей высохшие булочки или печенье. Девушки отвлекали капо какой-нибудь шуткой, и пока все смеялись, можно было затолкать еду в рот. Если капо поворачивала голову до того, как прожуешь, тебе доставался сильный удар.
Иногда по дороге, в грязи, мы находили грязные корнеплоды. Если удавалось наклониться и подобрать овощ, пока капо не видит, мы совали его в рот прямо так, неочищенным и грязным.
Когда мы возвращались вечером в блок, начиналась еще одна перекличка, на которой нас пересчитывали. Нас тщательно пересчитывали по утрам и вечерам, чтобы убедиться, что никто не сбежал, как будто можно было сбежать из барака, окруженного колючей проволокой под напряжением, где за нами следили двадцать четыре часа в сутки. Иногда мы получали свой вечерний суп прямо на улице, во время переклички, и тогда миска доставалась пяти девушкам. В другие дни суп раздавали в блоке, и из одной миски ели четырнадцать человек. Суп варили из овса или ржи с картофелем прямо в кожуре. Он был жидкий и водянистый, с отвратительным запахом, и те несколько глотков, которые доставались каждой, никак не могли удовлетворить наш голод. По вечерам каждая заключенная получала кусок хлеба – одну восьмую или одну десятую буханки. Некоторые девушки припрятывали часть хлеба на утро, но я предпочитала съедать его немедленно, потому что кто-нибудь мог украсть его, пока я сплю. Иногда с хлебом нам давали кубик маргарина. Очень редко, по воскресеньям, мы получали колбасу. Все ели ее, хоть колбаса и не была кошерной, потому что в таких обстоятельствах еда была необходима, чтобы выжить.
Наше питание было скудным и недостаточным. Мы постоянно говорили о еде. Женщины мечтательно произносили: «Голубцы… Кнедлики…» Мы все жалели: «Как я могла не доедать пищу на тарелке, когда сидела дома за столом?»
Бо́льшую часть времени мы терзались голодом, и это само по себе было пыткой. Позднее я обсуждала с моим мужем Шаломом значение выражения «позор голода»[26]. Он сказал: «Позор в том, на что голод толкает человеческое существо». И действительно, не раз в Аушвице я видела, как голод доводил людей до позорных поступков. Много раз у меня на глазах женщины набрасывались друг на друга из-за четверти кусочка хлеба. Я не была агрессивной и ни у кого не отбирала хлеб. Никто не отбирал хлеб у меня, потому что я никогда его не припрятывала, как делали некоторые другие.
Блок, как и весь лагерь, всегда был чистым. Я не знаю, кто убирал там – может, заместительницы или другие заключенные. Но каждый вечер, когда мы возвращались с работы, то приходили в чистое, опрятное помещение и должны были поддерживать эту чистоту. Любой, кто ненамеренно испачкает что-нибудь, получал побои от старшины или заместительниц. По утрам мы должны были накрывать нары одеялом, которое получали на четырнадцать человек и под которым жались по ночам. Обычно последняя, кто слезала с нар, должна была расправить его на досках.
В центре блока стоял очаг, который должен был гореть зимой и согревать нас, но я ни разу не видела в нем огня. Если кто-нибудь из нас садился на каменный барьер вокруг очага и свешивал ноги, от старшины следовало наказание. Бо́льшую часть времени сидеть вокруг очага не разрешалось, и он оставался новеньким и сверкающим.
В блоке не было крана с водой, и нам запрещалось пить воду в туалетах, так как она содержала соду или другие очищающие вещества. По дороге на работу, если мы видели лужу с дождевой водой и нам выпадал удобный случай, мы черпали воду ладонями и пили ее.
Иногда питьевая вода доставалась нам довольно необычным способом. На одной из коек в Блоке 16 спали несколько польских девушек, неевреек, политических заключенных, заподозренных в коммунистических взглядах. Условия содержания у них были лучше, чем у евреек, и они помогали заместительницам чистить картофель для вечернего супа. Моя подруга Шейви Аврам мастерски чистила картошку, и ее звали помогать им. Картошку промывали в кастрюле с водой, прежде чем сварить. Шейви брала с собой кружку и зачерпывала немного такой воды. Она приносила ее своей младшей двоюродной сестре и мне, и мы с жадностью пили воду.