Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 15)
На следующий день, Тиша бе-ав, нас не послали на работу, а оставили спать на улице, прямо на земле. К нашему отчаянию, поститься мы не могли. У нас не было посуды, чтобы сохранить те капли супа, который нам выдавали в обед, чтобы потом съесть их по окончании поста. Мы утешали друг друга: «Станем поститься, когда вернемся домой». Мы и так почти ничего не ели.
На следующий день мы снова вернулись к своей обычной работе – сортировке одежды. В следующие недели крематорий работал днем и ночью. Аушвиц в те дни превратился в дьявольский комбинат по убийству людей. Поезда прибывали не только из Венгрии, но также из Голландии, Италии, Франции, Бельгии, Греции, Чехословакии, Польши и Германии. В конце августа их поток ослабел, и пошли слухи, что вскоре перевозить будет некого.
Мы знали, что, если поезда с евреями закончатся, закончится и работа по сортировке багажа, и боялись за свою жизнь. Девизом Аушвица было «Труд освобождает», и тот, для кого больше не было работы, становился бесполезен для нацистской машины. Мы не хотели служить этой машине, мы просто хотели остаться в живых.
В один августовский день мы вернулись с работы и услышали, что нас всех вскоре отправят в Германию. Русский фронт приближался, и ходили слухи, что советские войска подходят к Висле. В записках, которые мы в тот период получали от наших девятерых отцов и братьев, работавших в зондеркоманде, говорилось, что они стараются придумать, как перевести нас на другое рабочее место. Они тоже боялись, что вскоре состоится большой отбор, после которого часть из нас отправят в Германию, а остальных – в газовые камеры.
В одной из записок, написанной рукой моего отца, предлагалось, чтобы мы попросили перевести нас на оружейный завод, где работал бригадир из Мукачево, которого отец хорошо знал. Он писал, что этот бригадир, по фамилии Гальперин, поможет нам освоить новую работу.
Спустя несколько дней после Рош ха-Шана (Еврейского Нового года) нас повели в душевые. Там стояли доктора, которые осматривали нас голыми и проводили отбор. Мы проходили перед ними, одна за другой, и они бросали на нас короткий взгляд и рукой показывали: налево, направо или вперед. Те, кому говорили идти вперед, знали, что остаются в живых. Пока что. Те, кому говорили идти в сторону, понимали, что настал их последний час.
Когда пришла очередь Шейви Аврам, ее отправили влево, на смерть. Остальных девушек из Комята на том отборе пощадили, но мы все плакали потому, что забрали Шейви.
Пока мы мылись, тысячи девушек, которые не прошли отбор, затолкали в амбар, где им предстояло ждать, пока их отведут в газовые камеры. Закончив мыться, мы оделись, вышли на улицу и построились в колонну по пятеро. С сухими глазами мы плакали по Шейви.
Внезапно мы увидели ее. Она взобралась на высокую крышу амбара, где держали обреченных. Она крикнула нам:
– Я сейчас спрыгну, и будь что будет!
Стоя внизу, мы столпились в кружок, готовясь поймать ее. Она спрыгнула нам в руки. Кто-то дал ей длинную рубашку, и она заняла место с нами в ряду. Она вернулась в блок вместе со всеми.
В конце концов, Шейви пережила Аушвиц, уехала в США и создала там семью.
Каждое утро по дороге на работу и каждый вечер, возвращаясь обратно, мы по команде запевали песню. Песня всегда была одна и та же, на немецком, сокращенный вариант популярной народной песенки:
На английском (в примерном переводе) это значит: «В моем доме цветут розы, в моем доме цветет мое счастье. Как я мечтаю оказаться там с моей матерью, как я мечтаю быть дома снова». Мы пели эту песню с великой болью, кусая губы. Мы ощущали всю жестокость наших капо, или тех, кто стоял над ними, в том, чтобы заставить нас петь эту песню.
Количество прибывающих поездов уменьшалось, а вместе с ним и количество вещей, которые надо было разбирать. Состоялся новый отбор, после которого значительное число девушек из нашего блока уехало в Германию. Шейви Аврам, Идско Аврам, Малка Дейч и Иегудит Дейч тоже уехали туда, и я осталась одна из пятерых девушек, которые обычно стояли вместе и делили одну постель. Позднее я узнала, что поезд, на котором их везли, так и не добрался до пункта назначения. Ходили слухи, что партизаны подорвали железнодорожные пути. Девушки вернулись в Аушвиц, хотя я их больше не видела.
Две недели нас заставляли таскать булыжники. Мы грузили в тачку четыре или пять огромных камней и возили их к берегу Вислы. Несколько девушек с трудом могли столкнуть тачку с места и докатить до реки.
Очень недолго мы работали в полях – вскапывали участки, принадлежавшие польским крестьянам, жившим близ Аушвица. Поговаривали, что начальник лагеря получал за это деньги.
Приближалась осень, дни становились короче, и часть работы приходилось выполнять в темноте. Даже когда мы возвращались в блок, свет включали очень редко; боясь наступления русских, в лагере строго соблюдали блэкаут.
Однажды девять мужчин втайне отправили нам жестянку, полную золотых зубов. Они сказали использовать зубы, чтобы подкупить старшину блока – пусть переведет нас на другую работу. Я не задавалась вопросом, откуда они взяли золотые зубы; я знала, что они сильно рисковали и делали все, что могли, чтобы спасти своих дочерей.
В нашем блоке в Аушвице осталось всего четыре девушки и женщины из нашей деревни. Одна из нас, постарше, вступила со старшиной в переговоры. Подкуп сработал, а та договорилась, чтобы нас перевели в другое место. В последней записке, которую я получила от отца, было написано: «Сегодня нас увозят в Майданек, и там будут наши могилы. Отмечай мой
Моего отца убили.
Мы знали, что в тот месяц в крематории произошло как минимум два бунта. Во время второго мы всю ночь слышали доносившиеся оттуда выстрелы, а позднее нам сказали, что там погибло много людей.
Семьдесят лет спустя
Еще ребенком я заметила, что в домах выживших при Холокосте царит особая атмосфера, создаваемая их обитателями.
Я улавливала там особый запах; их стены были пропитаны тоской, мебель стояла в пыли, свет был приглушенным, и в воздухе витал дым от обугленных останков, которые жили там – они спаслись от огня и выжили, но продолжали дымиться, и казалось, что этот огонь никогда не погаснет.
Выжившие при Холокосте походили на обугленные деревья, которые никогда не прекращают гореть. Но у каждого выжившего была своя судьба, при Холокосте и потом, и все эти судьбы были разными. Моим родителям повезло встретить друг друга сразу после войны, влюбиться, пожениться, завести детей, иммигрировать в Израиль и зажить там счастливо. Наш дом был полон радости, покоя, просвещения, творчества, культуры, оптимизма, духа взаимопомощи. Наши сила и счастье были ответом нацистскому врагу – мы победили, мы выжили, у нас есть своя страна. У нас есть семья, и мы живы.
В моем классе были девочки, родители которых выжили при Холокосте, и эти родители не позволяли им ездить в поездки из соображений безопасности. Моим старшим сестрам тоже приходилось отказываться от поездок по этой причине. Но я, родившаяся в другое время, ездила во все путешествия, в какие хотела, и даже работала гидом в Обществе сохранения природы Израиля. Мои родители никогда не пытались препятствовать мне; наоборот, они вложили много любви в Землю Израиля, на которую наш народ вернулся после двух тысяч лет скитания.
Были девочки, родители которых, выжившие при Холокосте, не разрешали им носить деревянные сабо. Их стук по полу напоминал родителям о сабо, в которых узники лагерей ходили по снегу, о холодах и ужасе тех времен. Подростком я любила носить деревянные сабо, и мне никогда не запрещали их надевать и ходить в них по дому, несмотря на стук подошв. В нашем доме ценили свободу и радость новой жизни, и я очень благодарна своим родителям, которые собственными руками подняли себя из праха и сделали свою жизнь прекрасной.
Подростком я считала, что самый лучший комплимент в мой адрес – «ты совсем не выглядишь как ребенок выживших при Холокосте». А что они думали – что потомок выживших должен ходить, повесив голову? Говорить с восточноевропейским акцентом? Носить старую, залатанную одежду? Быть вечно подавленным, как
Мои родители дома говорили на идише, потому что им удобнее было общаться на родном языке. Они оба знали также иврит. Каждый день после работы мой отец изучал Тору; мама тоже посещала разные курсы по Торе. Она ходила на открытые лекции по истории Земли Израиля в университете. Но дома они разговаривали на идише.
Я же хотела, чтобы мы были израильтянами. В конце концов мы победили Холокост! Победили своих врагов! Мы жили на Земле Израиля!