Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 17)
Спустя несколько дней после того, как мы вышли на новую работу на текстильной фабрике, наступил
Закончился октябрь, наступил ноябрь, и начал идти снег. На крыше текстильной фабрики находились окна, которые никогда не закрывали, и мы работали прямо под ними. В открытые окна тянуло холодом, а снежинки залетали внутрь и ложились нам на плечи, пока мы сидели. Мы не могли ни стряхнуть с себя снег, ни попросить кого-нибудь стряхнуть его, потому что, если бы он попал на пол, капо нас бы побили. Поэтому мы сидели день за днем, с утра до вечера со снегом на плечах и трудились. Сколько сил появляется у юной девушки, когда она хочет выжить!
В тот период у меня не было ботинок, потому что их у меня постоянно воровали. Гальперин принес мне пару ботинок, но когда я проснулась на следующее утро, то обнаружила, что их украли, пока я спала. В то утро мне пришлось надеть деревянные сабо, в которых было тяжело ходить, но за отсутствием других вариантов я все-таки их обула. Начался снег, и все, кто был в сабо, поскальзывались и падали.
В тот день нас поспешно выгнали на перекличку, и я пошла вместе со всеми. Один мой сабо застрял в снегу, и я в спешке не смогла как следует затолкать в него ногу. Мизинец остался снаружи, но нас так торопили, что я не могла остановиться и надеть сабо как следует. Пришлось идти прямо так, с мизинцем, торчащим наружу, и по дороге я его сломала. Я шла, плача от боли, но никто не остановился спросить меня, что случилось и не нужна ли мне помощь. В Аушвице бывали моменты, когда каждый боролся за выживание в одиночестве. Это было тяжело для всех, все страдали от разных болезней и травм, и не всегда получалось помочь или даже просто выразить солидарность. Мизинец так и остался у меня искривленным.
Когда мы добрались до фабрики, я сказала Гальперину, что мои ботинки ночью украли. Несколько дней спустя он принес мне другую пару, и их тоже украли в ту же ночь. Он принес третью пару, и я их больше не снимала, когда ложилась спать. Только так и можно было их сохранить. Потом Гальперину удалось передать мне пару шерстяных чулок, которые помогали держать ноги в тепле. При другой возможности он принес для меня куртку.
Время от времени Гальперин передавал мне разные мелочи вроде карманного ножа или мотка ниток; он говорил, что все это приберег для меня отец. Поскольку у заключенных не было никакой собственности, в лагере процветала система бартера: женщины выменивали друг у друга разные предметы, оказавшиеся в их владении, на кусок хлеба. Конечно, шестнадцатилетняя девочка не могла стать ловким торговцем, но все-таки пару раз мне удалось выменять кое-что на хлеб.
Однажды нас вывели из блока и отправили в душ. Пока мы стояли в очереди в душевую, до нас дошел слух, что врачи внутри проводят отбор. Якобы они отбирают всех, у кого на теле есть нарывы, и посылают на смерть, чтобы те не заразили остальных. С учетом ужасных санитарных условий и плохого питания у нас у всех были нарывы на разных частях тела. Девушки говорили, что не меньше половины из нас отправят в газовые камеры.
Мы все были в ужасе. Я подумала – как можно спастись на таком отборе? До тех пор меня спасали милость небес и забота моего отца, но также и моя изобретательность.
Я поглядела на девушек, стоявших впереди. Одна из них держала в руках свои ботинки, связанные шнурками, и одежду, прижав все к груди – мы все делали так. Внезапно я заметила, что ее ботинок, облепленный грязью, касается спины другой девушки. Грязь с ботинка попала на язву на спине той девушки и закрыла ее. Я сразу предложила подругам скрыть нарывы грязью.
Мы так и сделали. Мои подруги и я быстро обмазали нарывы друг на друге грязью. Когда пришла наша очередь, мы быстро прошмыгнули в душ, и тем самым спаслись от отбора.
Не быть пятой в ряду
Чудесное спасение из госпиталя
Каждое утро мы шли колоннами по пятеро на военную текстильную фабрику и каждый вечер возвращались обратно. На ходу мы встречали другие группы девушек, отправлявшихся на свои рабочие места в Аушвице.
Однажды в группе, приближавшейся к нам, я заметила мою двоюродную сестру Бейлхо! Бейлхо Гелб была дочерью моего дяди Шмиля-Давида Гелба. Они жили в деревне Хуст, неподалеку от нашей, и я очень дружила с ней и с ее сестрами.
Бейлхо оказалась в Аушвице раньше меня, как я узнала впоследствии. Перед Песахом 1944 года, когда она работала в швейной мастерской в Хусте, Бейлхо внезапно услышала, что евреев арестовывают на улице. Она сбежала из мастерской и смогла добраться до Будапешта. Она думала, что там будет в безопасности, но вскоре ее арестовали и сразу отправили в Аушвиц.
Бейлхо посмотрела на меня, а я – на нее. Мы ничего не могли больше сделать. Мы обе радовались нашей встрече и одновременно грустили о том, что других членов нашей семьи нет в живых.
На следующий день я попросила девушек из моей группы позволить мне встать с краю ряда. Бейлхо тоже встала с краю своего ряда, и так мы смогли поздороваться. По утрам мы проходили мимо друг друга, и иногда нам удавалось переброситься парой слов. Однажды Бейлхо спросила меня, не видела ли я в Аушвице ее сестер. Я ответила, что не видела.
Но однажды утром, когда мы шли на работу через Лагерь С, я внезапно увидела трех сестер Бейлхо: Блимхо, Ружи и Эйви! Блимхо была на семь лет старше меня, Бейлхо – на четыре, Ружи – на год, а Эйви на год младше.
Все сестры были очень красивые, блондинки с голубыми глазами, но в тот момент они выглядели ужасно. Волосы им обрезали, их глаза превратились в черные дыры, они исхудали и казались слабыми и больными. Я подумала, что и сама, наверное, выгляжу так же. И все-таки мы знали, что условия в Лагере С даже хуже, чем у нас. Говорили, что там дают совсем мало еды и заключенные выменивают свою одежду на половину кусочка хлеба.
На следующее утро, проходя мимо Бейлхо, я шепнула ей:
– Я видела твоих сестер в Лагере С!
Глаза моей кузины вспыхнули от радости, смешанной с тревогой.
С того дня Бейлхо начала искать своих сестер в Лагере С. В то время она работала на сортировке одежды, поэтому могла время от времени украсть что-нибудь из чемоданов, пока капо не смотрит. Она собирала своим сестрам маленькие передачи, которые заворачивала в носовые платки. Время от времени, когда мы проходили мимо друг друга, она бросала сверток мне, а я, проходя через Лагерь С, бросала его ее сестрам. В свертках лежало то пара зубчиков чеснока, то несколько кусочков сахара или квадратиков шоколада, а однажды – отвертка, которую они могли выменять на половину порции хлеба.
Я знала, что сильно рискую. Если капо меня увидят, то изобьют, а может и убьют. Но после всего, через что я прошла в Аушвице, после того, как убили моих родителей и младших братьев, единственное, что осталось во мне от прошлого, – это мои представления о взаимопомощи и добрых делах. Помогать другому означало для меня оставаться человеком. И потому я передавала посылки и записки от Бейлхо ее сестрам.
Однажды утром женщина-солдат увидела, как я ловлю платок, брошенный мне Бейлхо. Прежде чем я успела сказать хоть слово, она ударила меня прикладом в висок. Не знаю, были наши охранницы немками или украинками, но она и другие ей подобные обладали недюжинной силой. От удара я повалилась на землю, ударилась головой о камень и получила еще один удар прикладом в висок. Я потеряла сознание.
Когда я открыла глаза, то увидела, что лежу на койке, накрытая белой простыней. Я поняла, что попала в «госпиталь». Это место называлось «госпиталем», хотя все мы знали, что заключенных тут не лечат, а подвергают медицинским экспериментам под руководством Йозефа Менгеле, «сатанинского доктора». Я никогда раньше не бывала в «госпитальном» блоке в Аушвице. Те, кто попадал туда, назад не возвращались, и я решила, что мой конец близок. Люди оттуда отправлялись прямиком в газовые камеры или терпели страшные мучения в ходе жестоких экспериментов, от которых умирали.
Я выглянула в окно и увидела, что солнце уже садится. Я поняла, что пролежала без сознания практически целый день. Голова у меня ужасно болела. Никогда в жизни я не испытывала такой сильной головной боли. Болел весь череп. Я спросила себя, как смогу выбраться отсюда.