Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 19)
Я сидела, замерев, прилипнув к стулу. Я не могла дышать. Не могла отвести взгляд от экрана. Правда отозвалась во мне невыносимой болью, ударила мне в лицо, сделала для меня предельно ясным то, что происходило при Холокосте.
Я не пролила ни слезинки. Я все понимала, но боль была слишком сильной для слез.
Когда мои родители вернулись домой, я выключила телевизор. Я не хотела, чтобы они это видели. Не хотела, чтобы они испытали ту же боль, что испытывала я. Я хотела защитить их.
Я не спала в ту ночь и в последующие ночи. Я столкнулась со страшным осознанием – шесть миллионов евреев были убиты вот так, включая моих бабушек и дедушек, теток, дядей, двоюродных братьев и сестер.
С течением времени боль и скорбь по погибшим членам моей семьи стали частью моей жизни. Я видела, как мои родители преодолели свое горе, как заново научились радоваться, смеяться и жить нормальной жизнью после всех перенесенных ими мучений. Я знала, что должна быть сильной, как они. Жизнь была прекрасна, и добро должно было восторжествовать! Я знала, что мои родители были сильными ради меня и сестер, ради их внуков, и решила, что тоже буду сильной – ради них.
Прошел год, и снова наступил День памяти Холокоста. Снова я одна сидела дома перед телевизором. Снова на экране показывали черно-белые кадры, снятые во время Холокоста, свидетельствующие об ужасных преступлениях, совершенных человеком против человека. Смотреть на них было тяжело. Я знала, что снова не смогу спать несколько ночей, но заставляла себя не сводить глаз с экрана. Ты должна понимать, что именно там происходило, говорила я себе. Это меньшее, что ты можешь сделать в знак уважения к родителям и погибшим членам семьи.
В следующие годы я точно так же сидела перед телевизором.
С течением времени телевизионные программы на День памяти Холокоста претерпели изменения. Они стали не такими откровенными, более умеренными. Возможно, педагоги и психологи пришли к выводу – справедливому, – что нельзя демонстрировать такие кошмарные, тошнотворные кадры широкой публике. По телевидению стали показывать Холокост с более «эстетических» позиций, в цвете, а не черно-белым, с современной, более отдаленной перспективы. С заботой о зрителях.
Для меня, как представительницы второго поколения выживших, Холокост стал частью жизни. Став взрослой, я каждый день продолжала вспоминать про членов моей семьи, погибших при Холокосте, о моих родителях, которым посчастливилось спастись, и Холокосте как таковом. Выжившим и их семьям не нужен День памяти, чтобы оживить воспоминания, и тем не менее они черпают силу из сознания того, что в этот день целая страна останавливается и вспоминает.
Когда мои дети были маленькими, я не знала, как вести себя с ними в этот день. Требовать ли от них соблюдения траура? Запрещать ли им смеяться и радоваться? С годами я пришла к пониманию, что Холокост является частью жизни моих детей, выживших в третьем поколении, и что я не должна решать за них, как вести себя в День памяти; Холокост течет в их крови тоже.
В вечер перед Днем памяти Холокоста мы зажигаем свечи и кладем рядом с ними список наших погибших родственников с немногочисленными фотографиями. Из всей нашей родни у нас сохранились снимки только моих бабушки и дедушки по отцовской линии, Шейнделя и Леви-Ицхак Лейбовиц; двух сестер моего отца, Эту и Гиту; и моей бабушки Блимы Гершковиц в молодости – она стоит там со своей матерью Ханой-Деборой и сестрой Шейви. Лица других членов семьи, убитых в Аушвице, навсегда останутся скрыты от наших глаз.
В некоторые Дни памяти я веду дискуссионные группы по Холокосту и потом на всю неделю впадаю в подобие морального паралича – ничего не могу делать и едва дышу.
В Дни памяти, когда я не читаю лекции о Холокосте, я чувствую себя спокойнее, но ощущаю огромную потребность окружать моих детей теплом и заботой. В детстве, когда мама хотела показать мне свою любовь, она пекла для меня палачинты – блинчики, по вкусу похожие на сладкий пирог, пропитанный медом. Ее мать делала такие же палачинты для своих детей, с тем же самым вкусом, и теперь моя мама угощает ими своих внуков и правнуков. Я продолжаю семейную традицию и обычно готовлю палачинты накануне Дня памяти Холокоста, поскольку эта еда дарит тепло и комфорт, любовь и ощущение безопасности.
«Я уверена, что наши родственники, погибшие при Холокосте, были бы рады узнать, что мы выжили, – говорю я своим детям, – что мы живем на Земле Израиля, что у нас достаточно пищи, что мы счастливы и живы, что мы едим палачинты. И да, мы едим и за них тоже, потому что, если бы кто-нибудь сказал им на пути в газовые камеры в Аушвице, что их дочь и сестра, сын и брат – Сури Гершковиц и Шули Лейбовиц – спасутся, поженятся, переедут в Израиль, создадут прекрасную семью и что их внуки будут есть палачинты на Земле Израиля, возможно, последняя улыбка озарила бы их лица. Они хотели бы знать, что мы выжили. Что мы победили».
Бывают дни, когда я думаю – возможно, моя нынешняя жизнь лишь вымысел, иллюзия, сон. Возможно, правда в том, что я на самом деле лежу в этот момент на переполненных нарах в Аушвице, сплю тревожным сном и в нем вижу эту жизнь. В следующую секунду наступит рассвет, раздастся свисток, и я проснусь. «Быстро! Быстро! Встать и выйти на перекличку!»
Кубики сахара в Аушвице
День шел за днем, голод не утихал, холод усиливался – был декабрь и приближался праздник Хануки. Позднее я слышала о еврейских заключенных, которым удавалось зажигать свечи на Хануку в Аушвице. Они выдергивали нитки из одеял, чтобы сделать фитили, пропитывали их маргарином, выменивали у кого-нибудь сигарету и так зажигали свечи. Но мы свеч не зажигали.
Мы продолжали выживать в страшных условиях, среди голода и болезней, подвергаясь пыткам и унижениям. Все были больны и заражены из-за отсутствия гигиены. По ночам и утрам часто шел снег, а у нас не было теплой одежды. Иногда в полдень выглядывало бледное солнце и немного растапливало снег, но ночью он выпадал снова, и весь Аушвиц был покрыт снегом и льдом.
Как-то утром мы пришли на военную текстильную фабрику и увидели, что ее больше не существует. Фабрику полностью уничтожили. Гальперин тоже пропал. Нам сказали, что специалистов с фабрики увезли в Германию. Собственно, весь Аушвиц был в процессе уничтожения. Мы слышали, что недавно немцы взорвали крематорий – им надо было скрыть улики. Они засыпали места, где стояли крематории, песком, и бежали в Германию. Несколько недель мы наблюдали, как они выносят из контор кучи документов, бросают их на землю, немного расчистив снег, и сжигают.
Блок, в котором мы спали, находился примерно в часе ходьбы от фабрики. Нас отправили в другой блок, большой ангар, завели внутрь и сказали ждать. Сидеть там было негде; стоял ужасный холод, дул ветер, шел то ли дождь, то ли снег. В тот момент в Аушвице оставалось несколько десятков тысяч заключенных – из сотен тысяч, которых держали там раньше. Большинство уже отправили в Германию. Немецкие солдаты тоже преимущественно вернулись в Германию, потому что русская армия приближалась к Аушвицу. Военное производство закрыли, и для нас не осталось работы. Я предполагаю, что в теории они могли просто вывести всех заключенных на улицу и расстрелять, но не сделали этого, потому что нацистам все еще требовалась рабочая сила и они собирались использовать нас в будущем.
Два или три дня мы ничего не делали. Нас охраняли не немки, а польки или украинки – они давали нам команды на польском. Ходили слухи, что это заключенные, которых немцы освободили из тюрем в Польше и Украине, чтобы надзирать за нами, пока они сами бежали в Германию, – до тех пор, пока всех узников Аушвица не перевезут в Германию.
В какой-то момент, чтобы мы не сидели без дела, охранники придумали для нас бессмысленную и бесполезную задачу: перетаскивать очень тяжелые нары с одного места на другое. Они были деревянные, с изножьем и изголовьем, и на каждых ночью спали по четырнадцать девушек.
Нас разбили на группы по шестеро, и каждой группе на плечи стали класть деревянную конструкцию. Я оказалась справа от двух девушек, стоявших посередине шестерки, и доска попала мне на левое плечо. Среди девушек вспыхнула ссора, они начали кричать, потому что не знали, где лучше стоять. Некоторые девушки падали под весом нар, а охранницы продолжали выкрикивать команды на польском.
Мы были истощенные, голодные и продрогшие до костей, но нам не оставили выбора. Приказ был отдан, и мы пошли вперед с нарами на плечах. Мы маршировали долгие часы, до самой ночи. Ночью мы спали в большом помещении склада, на тех же нарах, что таскали на себе, и нам почти не давали воды и пищи. На следующее утро охранницы вернулись и велели нам выходить на улицу, чтобы повторить тот же сценарий. Так мы провели несколько дней – таская нары на своих плечах. Это был непередаваемый кошмар. Со временем я хорошо запомнила дорогу, потому что она была размечена пронумерованными столбами, и знала, какую часть пути мы уже прошли и сколько нам еще остается.
В один из таких дней, когда мы брели с тяжелыми нарами на плечах, я почувствовала, что силы мои на исходе. Я решила, что настал мой конец, и мне стало очень грустно. Я знала, что одна осталась в живых из всей семьи, и терзалась мыслью, что так совсем никого не останется. Я брела на подкашивающихся ногах, поскальзывалась в своих деревянных сабо, с нарами на плече, по каше из глины и снега, и боялась, что если упаду, то окажусь в грязи, и никто не поможет мне подняться. Я подумала, что лучше будет упасть чуть дальше, где дорога мощеная, так что мне, возможно, помогут встать. Я обратилась к Господу: «Как могло выйти, что нас так наказывают? Что мы сделали, чтобы это заслужить?»