Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 20)
Я знала, что, когда умираешь, надо произносить «Шма Исраэль», но я не знала, надо ли кричать ее или говорить тихо. Я не знала, начать ли говорить ее сейчас или когда упаду. Я впала в какой-то ступор, понимая, что в следующий момент свалюсь на землю и другие пройдут по мне. Мы все были настолько измучены и слабы, что когда кто-нибудь падал, остальные наступали на него и шли вперед.
С невероятным усилием я продолжала идти, говоря себе: еще немного, держись, не падай.
Внезапно я увидела большую группу мужчин, проходивших мимо нас. Они были одеты в теплую гражданскую одежду, а не в тюремные робы. Они сняли шапки и стали обращаться к нам на разных языках:
– Партизаны! Партизаны! Откуда вы?
Я решила, что это партизаны, которых взяли в плен и привели в Аушвиц.
Они кричали на разных языках: «Тут есть евреи? Ханука, Ханука! Рождество», – и бросали нам свитеры и шарфы, но на ходу, с нарами на плечах, их трудно было поймать.
Внезапно один из них крикнул в мою сторону: «Девочка, ты, маленькая!» – и бросил мне коричневый мужской носовой платок, связанный в узел. Моя правая рука была свободна, и я смогла поймать сверток.
Партизаны кричали нам:
– Держитесь! Русские уже здесь! Они перешли Вислу.
Мы разминулись, и мужчины продолжили свой путь.
Продолжая идти с нарами на плечах, я зубами и свободной рукой развязала узлы на платке. К своему удивлению, я обнаружила внутри кубики сахара. Я сунула один в рот. Я не могла поделиться сахаром с подругами, потому что их головы прятались за нарами, и мы шли далеко друг от друга. Я начала рассасывать кубик сахара. Поначалу во рту у меня было так сухо, что я не могла глотать, но спустя мгновение мой рот наполнился сладостью, а сухость прошла. Ощущение сладости заполнило все мое тело. Наконец-то я смогла дышать. Боль в желудке улеглась, словно по мановению волшебной палочки. Я съела не меньше двадцати кубиков сахара, один за другим, и почувствовала, как силы возвращаются ко мне. Кубики сахара вернули меня к жизни и вдохнули желание жить дальше.
На закате, когда мы вернулись к складу и спустили нары с плеч, девушки набросились на меня и отобрали платок с оставшимся сахаром. Я спрятала четыре кубика в кулаке, но они силой разжали мне руку и забрали их тоже.
Позднее той ночью, когда мы ложились спать на нары, я задумалась о словах партизан. В тот момент меня не волновало приближение русских. Я хотела миску супа, хотела оказаться дома, хотела найти кого-нибудь из своей семьи, оставшегося в живых, но я знала, что у меня больше нет дома и что никто не ждет меня с чашкой чая или тарелкой супа. Мысли об освобождении вызывали одновременно радость и горе и были непосильными для меня в тот момент.
Я думала о доброте тех партизан, что бросали нам одежду и еду, о том партизане, который бросил мне сахар и спас тем самым мою жизнь. Ради меня он отказался от своей пищи, а также от платка, который считался ценным предметом в концентрационном лагере. Я не знала, понимал ли он, что своим поступком спас девушку на грани смерти.
Его поступок напомнил мне, что даже посреди ада, в котором мы оказались, в его мрачных глубинах, человеческая душа способна восстать и протянуть руку помощи. Человечество может быть злым, но человек может оставаться добрым, и у каждого из нас есть возможность выбирать.
Я не умру, я буду жить
Отправка марша смерти в Германию
В следующие недели я продолжала слабеть и голодать, и мое физическое состояние стремительно ухудшалось. В начале января я чувствовала себя ужасно. Все мое тело горело в лихорадке. Подошла медсестра, потрогала мой лоб и сказала: «Ты сейчас же отправляешься в госпиталь».
Меня отвели в блок, который тоже назывался «госпиталем», но отличался от предыдущего, из которого я спаслась. Это был обычный блок, с нарами для заключенных, которые заболели. Немецкие врачи, включая Менгеле, уже сбежали в Германию, и за пациентами ухаживали медсестры – еврейки, польки и украинки, – которые сами были узницами лагеря. Но лекарств у них почти не было, и многие больные испускали там последний вздох. Но это место все равно называлось «госпиталем».
В госпитальном блоке лежали другие девушки, которые болели, как я, и среди них я нашла трех сестер из Венгрии, которые приходились друг другу кузинами. Первую звали Пири, вторую – Ирен Федер, а имя третьей я не запомнила. Мы сразу подружились, но перестали разговаривать между собой на идише, потому что узнали, что недавно в госпиталь прорвались польские партизаны и перестреляли всех евреев, просто из национальной ненависти. Я провела в госпитале около недели. Лихорадка у меня спала, и я начала подниматься с постели, но все еще была слаба и мои ноги подкашивались. В блоке меня окружали больные; все ужасно себя чувствовали, многие плакали. В отдалении мы слышали взрывы и выстрелы; было ясно, что русский фронт уже совсем близко.
В четверг, 18 января 1945 года, оставшиеся в Аушвице немецкие офицеры и солдаты начали спешно эвакуировать лагерь. В это время там находилось около 58 тысяч заключенных, и поступил приказ гнать нас в Германию пешком. В тот четверг нас всех подняли с кроватей, и больных и выздоравливающих, и сказали выходить на улицу: мы отправляемся в Германию.
Мужчины принесли одеяла, которые выглядели сравнительно чистыми и новыми – очевидно, их взяли с военных складов. Одна женщина взобралась на каменное ограждение вокруг очага в центре блока и закричала:
– Внимание, пожалуйста! Рвите одеяла на части, оборачивайте ими ноги вместо обуви, мы скоро отправляемся!
Мне дали одеяло и тоже велели выходить. Я вышла на улицу, завернувшись в одеяло, и огляделась по сторонам. Все вокруг было покрыто снегом. Было очень холодно; ледяной ветер обжигал мне лицо. Нас выстроили в длинную колонну по пятеро. Я надела деревянные сабо, но понимала, что не пройду в них и пяти шагов по снегу, не поскользнувшись. Я не представляла, как сделать обувь из одеяла, как предлагала та женщина. У меня не было ножниц, а порвать одеяло руками я не могла. Я стояла в строю и глядела по сторонам, гадая, что делать дальше.
Я посмотрела в сторону входа в госпитальный блок, Блок 22, и увидела, как девушка вышла из строя и пробежала ко входу, чтобы вернуться внутрь. Женщина-солдат в форме, кажется, украинка, стояла там; она сильно ударила девушку, повалив ее в снег, а потом приказала возвращаться в строй. Всхлипывая, бедняжка встала обратно в колонну.
Мы продолжали стоять и ждать; было так холодно, что я забыла, как недавно девушку ударили за попытку вернуться в блок. Я вышла из строя и, с одеялом на голове, поспешила ко входу. Мне невероятно повезло: в этот момент украинка отвернулась и не заметила меня.
Когда я вошла в блок, женщина по имени Юлан бросилась ко мне. Она сказала, что сама еврейка и замужем за неевреем. Юлан спросила меня:
– Что ты здесь делаешь? Не стой на пороге. Быстро ложись!
– Я вернулась за одеялом, которое лежит у меня на кровати, чтобы не замерзнуть по дороге в Германию, – ответила я.
Юлан с жалостью поглядела на меня и сказала:
– В таком состоянии тебе ни за что не добраться ни до какой Германии. Скорей спрячься в угол, натяни одеяло на голову и лежи тихо.
Я сделала, как она велела. Я забилась в угол на дальних нарах, накрылась одеялом с головой и заснула. Я спала долго, и никто меня не будил.
Проснулась я в панике. Все мое тело намокло от пота, я снова горела в лихорадке. Я дрожала и не понимала, где нахожусь. В блоке было тихо, лишь изредка с других коек доносились стоны. Некоторые нары были завалены мертвыми телами. Постепенно другие девушки – которые тоже прятались, как я, – начали выбираться из своих укрытий, и я обнаружила среди них Пири, Ирен и их кузину. Они все это время пролежали на койке, не в силах подняться.
Я сообразила, что сейчас вечер четверга. Я выглянула в окно. На улице было темно и пусто – ни одной живой души. Оказалось, что марш в Германию, который впоследствии получил название «Марш смерти», ушел без нас. Совсем немного заключенных, около восьми тысяч, остались в Аушвице.
Я была очень голодна и мечтала выпить чашку чаю, но не было никого, кто принес бы нам еды или питья. У меня снова началась лихорадка, и я, чувствуя себя совсем больной, провалилась в сон.