Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 22)
Русские подходят!
Прошло девять дней с тех пор, как начался Марш смерти, а мы остались в Аушвице и, затаив дыхание, ждали новостей о том, кто одержал победу: немцы или русские. Время от времени мы слышали эхо взрывов и выстрелов, но в основном вокруг было тихо, и мы боялись, что русские проиграли сражение и немцы вот-вот вернутся в Аушвиц.
Перед Шаббатом я принесла нам хлеба, лука и картофеля со складов. Некоторые девушки в Блоке 22 уже начинали вставать на ноги; они помогли мне испечь картофель на углях. В Шаббат мы поели хлеба с печеным картофелем и луком – трапеза, какой мы не видывали целых десять месяцев.
На утро Шаббата мы проснулись в полной тишине. Тишина в Аушвице – нелогичное и немыслимое противоречие. Это был Шаббат, когда из Торы читают
Мы встали с нар и выглянули на улицу. Аушвиц был покрыт свежим снегом, падавшим всю ночь. Снег был ровный и гладкий, без единого следа на поверхности. В то мгновение лагерь выглядел, как рай, но татуировки с номерами у нас на руках, физическое и эмоциональное истощение свидетельствовали о том, что несколькими днями ранее он был вратами ада.
Мы до сих пор оставались в смертельной опасности. Мы не разговаривали между собой на идише, не молились вслух, чтобы никто вокруг не понял, что мы еврейки. Мы по-прежнему боялись, что кто-нибудь явится завершить работу, недоделанную немцами.
Ближе к вечеру я стояла возле блока, загипнотизированная падающими снежинками. Внезапно я увидела вдалеке, в трех или четырех блоках от нас, солдат, бегущих в нашу сторону. Я была уверена, что это немцы.
В панике я бросилась в блок предупредить подруг, что надо бежать или прятаться, но женщина, стоявшая у входа, сказала мне:
– Не бойся, дитя. Это русские!
Я начала кричать:
– Русские подходят!
Пири и Ирен, лежавшие на нарах, встревожились. Мы все были возбуждены и охвачены противоречивыми чувствами. Мы не знали, радоваться или паниковать, действительно ли это русские, пришли они спасти нас или убить.
Русские солдаты вбежали в наш блок; когда они увидели нас, у них отпали челюсти и широко распахнулись глаза. Они были взрослые, даже пожилые, и мы воспринимали их как «дядей» или «дедушек». Они и сами были не в лучшей форме – большинство получили ранения в ходе войны.
У кого-то из них не было ноги, у кого-то руки, но в целом наше состояние было хуже, чем у них. Мы были истощены до предела и больны. Примерно неделю спустя я узнала, что весила тогда всего двадцать восемь килограммов.
Мне казалось, что русским трудно осознать то, что творилось в этом кошмарном месте. Они медленно обходили блок по периметру, осторожными шагами, сочувственно улыбались нам и подбадривали на русском: «Все будет хорошо».
Иногда история сама решает, кому оказаться в определенном месте в определенное время, и так она решила, что эти русские солдаты станут нашими ангелами-спасителями, первыми войдут в лагерь смерти и протянут нам руку помощи.
Они сразу же начали развязывать свои вещмешки и доставать оттуда еду – колбасу среди прочего, – но еврейские девушки вежливо отказывались, понимая, что еда не кошерная.
Наступила ночь, Шаббат закончился, и за окнами снова пошел снег. Он не убавил решимости русским солдатам, многие из которых не видели своего дома в России уже много месяцев. Они решили организовать для нас баню. Ясно было, что мы не мылись уже много недель, и солдаты услышали, что у всех у нас вши.
Они вытащили несколько широких деревянных нар из блока, разожгли большой костер и поставили на него гигантский котел. Потом они сняли с нескольких коек одеяла и матрасы и устроили что-то вроде сухого «мостика» от входа в блок до костра, чтобы мы легко могли пройти туда и обратно. Мы в лагере не привыкли к такой заботе.
К тому времени электричество в Аушвице отключили, и повсюду было темно. Я услышала, как один из командиров сказал другому на русском:
– Пойди в город со своими солдатами. Принесите четырнадцать керосиновых ламп, чтобы здесь было светлее.
– Где мы возьмем лампы? – спросил русский солдат.
Командир ответил:
– Заходите в дома и берите оттуда.
Полчаса спустя солдаты вернулись с лампами, и уличную «баню» озарил яркий свет.
Они выводили нас из блока по одной, напоминая идти по матрасам и одеялам. У котла они поливали нас горячей водой, прямо в одежде, без мыла и дезинфицирующих средств. Мне воду на голову лили из детского ночного горшка. Потом меня завернули в сухое одеяло и сказали: «Беги в блок».
После мытья я около двух часов лежала в кровати и с восторгом прислушивалась к тому, что происходило снаружи. В окна проникал свет от ламп, горевших во дворе. Много людей пришло в лагерь; все они ходили снаружи, громко разговаривая. Среди них были пожилые женщины, представлявшиеся как монахини – польские монахини. Пришли и местные поляки, которые немедленно переметнулись на сторону победивших русских; вокруг блока царили суета и толчея.
Когда настало время готовить ужин, русские солдаты застрелили одну из своих лошадей, очевидно, больную, и раздали всем по куску сырого мяса. На улице они разожгли костер из разобранных нар и стали по очереди жарить мясо на прутиках на огне.
Держа в руках свой кусок, я прошла в блок и спросила подруг, что мне с ним делать.
Кто-то тихонько спросил меня:
– У тебя нет соли, чтобы посолить его и сделать кошерным?[34]
В другой реальности этот вопрос показался бы забавным – сделать кошерным некошерное мясо нечистого животного?! Но в Аушвице не было места для человеческой логики. Он сам по себе олицетворял полную иррациональность.
Я стала искать соль. Кто-то сказал, что утром нам раздадут соль, и потому я решила припрятать свой кусок мяса. Вместе с подругой мы нашли потаенный уголок, выкопали ямку в снегу и положили мясо туда.
Я вернулась в блок и постояла снаружи, прислонившись к стене и наблюдая за людьми вокруг. Среди заключенных были нееврейки – украинки и коммунистки, – которые сейчас радовались освобождению. В отличие от нас, они не лишились своих семей, не пережили национальной трагедии. Мы сами еще не знали слова «холокост» и не представляли себе масштабов истребления, но понимали, что это катастрофа не личного, а общемирового плана. Бывали моменты, когда нам казалось, что мы – единственные евреи, оставшиеся на Земле.
Украинки и коммунистки обнимались и целовались, падали в снег и пели, крестились, благословляли и благодарили русских за то, что те вошли в Аушвиц и освободили нас. Вместе с русскими солдатами они распевали песни, вне себя от радости.
Слезы выступили у меня на глазах, и я начала всхлипывать. Я вернулась в блок и подошла к подругам, которые так и лежали на нарах. Я сказала:
– Куда я пойду завтра, в воскресенье? Кто меня ждет? Где я окажусь? Из моей семьи никого не осталось.
Они заплакали вместе со мной; каждая беспокоилась о своем будущем. Ни у кого из нас не было места, куда мы могли бы вернуться. Мы все лишились своих семей.
После ночи слез и беспокойного сна мы проснулись наутро и узнали, что в лагере случилось тяжелое пищевое отравление. Его вызвала конина, зараженная бактериями. Все, кто поел мяса, в особенности сырого, страшно отравились, и многие в ту ночь умерли и лежали в снегу.
Среди мертвых были русские солдаты, украинки, польки и коммунистки, а также заключенные-еврейки. Только те, кто не стал есть конину, спаслись от отравления.
С тяжелым сердцем оставшиеся в живых солдаты и заключенные перетащили трупы в другие блоки и оставили там. Эта массовая гибель стала резким контрастом со вчерашним праздником в честь освобождения.
Семьдесят лет спустя
История моей матери о том, как она искала соль, чтобы сделать кошерным кусок конины, в своей комичности всегда приносила мне облегчение. Мой отец, да покоится он с миром, обычно сидел рядом с нами, слушал эту историю вместе со мной и улыбался.
– Только представь, – говорил он мне, – мама пошла искать соль, чтобы сделать кошерным мясо от нечистого животного!
Моя мать смеялась легким серебристым смехом. Она любила пересказывать смешные случаи и анекдоты, у нее был настоящий дар рассказчицы; поскольку это была ее личная история, она имела полное право рассматривать ее как комический эпизод. Но потом взгляд моего отца мутился, и на глаза набегали слезы, потому что история юной девушки в Аушвице, ищущей соль, чтобы сделать кошерной конину, свидетельствовала также о духовном величии и сильной, чистой и невинной вере.
– Мама искала соль, чтобы сделать кошерной конину, – повторял отец с гордостью, любовью и восторгом. Даже в глубинах ада, потеряв всю семью и став свидетельницей того, как убивали невинных людей, мама старалась соблюдать иудейские законы, к которым была приучена дома. Ее веру в Творца не растоптал солдатский сапог, не развеял дым крематория, не ослабили голод, усталость и страдания.