Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 21)
В ту ночь мы слышали взрывы в непосредственной близости, как будто оказались посреди поля боя. В окна нам были видны вспышки огня, и мы боялись, что Аушвиц разбомбят вместе со всеми, кто остался в лагере.
Пятница прошла в тумане, без еды и воды. Когда начался Шаббат, Ирен сказала, что на этот раз мы не будем зажигать свечи, чтобы никто не понял, что мы еврейки. Я не понимала, о чем она говорит. До этого момента я ни разу не видела, чтобы в Аушвице зажигали свечи на Шаббат. Но оказалось, что некоторым женщинам при определенных обстоятельствах это удавалось.
Утром Шаббата моя лихорадка улеглась, но я была так слаба, что едва могла встать. Я постоянно дрожала. На полу в блоке я нашла брошенную кем-то одежду и пару ботинок, но, едва подобрав их, сразу рухнула на койку. Постепенно мне стало ясно, что если бы я пошла с тем маршем, то не пережила бы и первого километра.
Я не прикасалась к еде и питью с четверга и понятия не имела, как выжила. Желание жить перевешивало во мне все остальное. К счастью для нас, в Шаббат в Блок 22 пришли две украинки, которые обращались с нами на удивление хорошо. Они положили на улице на снег несколько кирпичей, потом вытащили одни нары, разбили их на доски, разожгли костер и поставили на него котел, в который насыпали снега. Потом они раздали кипяток всем, кто лежал в блоке, и я тоже получила миску с горячей водой. Я выпила ее и почувствовала себя немного лучше.
В воскресенье в блок ввалились пьяные солдаты: они спрашивали, не осталось ли там евреек. Судя по всему, это были немцы-дезертиры, которые хотели оправдать свое бегство тем, что собирались проверить, нет ли в лагере еще евреев.
Украинки, заправлявшие в блоке, относились к нам по-доброму. Они знали, что некоторые из нас еврейки, но одна из них сказала солдатам:
– Да что вы думаете? Еврейки? В нашем блоке? Мы же украинки!
Она дала солдатам что-то выпить, и они ушли.
Весь день мы продолжали пить горячую воду, и я почувствовала себя немного лучше. Я смогла встать с постели и немного пройтись. На улице шел град, он издавал ужасный грохот, а после него начался снег. Кто-то сказал, что снега намело с метр высотой.
В понедельник я услышала, что заключенным, оставшимся в лагере, удалось прорваться на хлебный склад. Все еще слабая, я решилась пойти туда и принести хлеба для себя и своих подруг. Они так и лежали на койках, не в силах подняться.
Одна из моих подруг из пациенток дала мне ботинки, другая – брюки. Я вышла под снег и по чужим следам добралась до склада. Гигантский склад был полон хлеба. Я взяла три большие квадратные буханки и, радостно прижимая их к груди, поспешила обратно через сугробы к нашему блоку. Внезапно одна буханка выскользнула и упала в снег. Я попыталась наклониться и поднять ее. Такое простое действие – нагнуться и взять с земли оброненную буханку хлеба, – но я была настолько слаба, что не справилась. Опечаленная до глубины души, я оставила хлеб лежать в снегу и вернулась в блок с двумя оставшимися буханками.
Мы разломали хлеб руками, разделили на всех и попытались есть. Мы жевали и жевали, но у нас сильно болели десны и горло. Мы не могли глотать. Мы раскрошили хлеб на мелкие кусочки и постепенно съели, крошка за крошкой.
Мы слышали, что люди ищут и другие склады, с немецким продовольствием и одеждой. Кто-то сказал, что на территории хранились запасы рыбы и мяса, но немцы перед бегством открыли погреба, чтобы продукты испортились. Некоторые склады они взорвали гранатами, но все равно много хранилищ остались нетронутыми.
Вечером нам сказали, что вскрыт склад с одеждой, и я решила сходить туда. Я взяла со склада теплые брюки, рубашки и хорошие свитеры. Я надела на себя три слоя одежды и захватила кое-что для своих подруг.
По возвращении я увидела, что Ирен разожгла на улице костер и топит в котелке снег. Мы поели хлеба и попили горячей воды.
Кто-то сказал: «Мы свободны, нас освободили из Аушвица», – но мы не поняли смысла этих слов. Что эта женщина имела в виду, говоря: «Мы свободны?» Трудно было представить себе, что кошмар Аушвица может закончиться.
Я легла спать, чувствуя сытость впервые за целый год. Я размышляла обо всем, что услышала, о том факте, что нас освободили из Аушвица. При этой мысли я начала плакать: душа у меня разрывалась. Я знала, что мне некуда возвращаться.
В то же время в наших сердцах разгорались новые страхи. До сих пор мы слышали взрывы и звуки сражений между немцами и русскими, но тут грохот прекратился и воцарилась пугающая тишина.
В ту ночь мы все плакали, думая, что немцы победили русских. Мы боялись худшего – что на следующий день немцы вернутся и перестреляют всех, кто остался в лагере.
Сон, который я никогда не забуду
Рано утром во вторник, спустя пять дней после того, как мы одни остались в Аушвице, мне приснилось, что я лежу в постели. Не на нарах в Аушвице, а на нормальной кровати. Мне снилось, что я просыпаюсь и сажусь, потому что мне говорят: «Твой отец пришел! Твой отец пришел!»
Я увидела, как отец подходит ко мне, красиво одетый, в шляпе, с бородой, каким он был, когда мы жили дома. Он был в прекрасном настроении и широко улыбался своей ласковой улыбкой. На нем было зимнее пальто со множеством карманов. Из одного кармана он достал зеленую бутылку, в которой раньше было пиво, протянул ее мне и сказал: «Пей, пей,
Я пила и пила.
Ребенком я была худенькая, и отец часто заставлял меня есть, сидя рядом со мной за столом и с улыбкой уговаривая проглотить еще кусочек. На этот раз он тоже напоминал: «
Я пила из зеленой бутылки и вдыхала аромат чая. Чай был горячий и сладкий. Внезапно я проснулась и воскликнула: «Где мужчина, который только что стоял здесь?»
Люди вокруг засуетились: «Бедняжка! Она сошла с ума».
Много раз в жизни мне снились сны, вызывавшие смешанные чувства. За две или три недели до того, как нас выгнали из дома и отвезли в гетто, мне приснился странный сон: я сидела у нас во дворе в Комяте, и тут с неба свалился огромный камень. Отец закричал мне: «Сурико, в сторону! На тебя падает камень!» У меня не было времени отодвинуться, но камень упал рядом; всех убило, а я одна осталась в живых. Я никому не рассказывала про тот сон, но он показался мне странным, и я часто вспоминала его в Аушвице, особенно в неделю освобождения.
Я еще долго ощущала на губах вкус чая, который отец дал мне во сне; он был совершенно реальным. Появление во сне отца тоже было как настоящее. Я говорила с ним, он смотрел мне в глаза, и мне казалось, что он действительно стоит рядом со мной. Мне тяжело было смириться с фактом, что это всего лишь сон.
Всю ту неделю люди выносили из складов разные вещи: обувь, носки, одежду, посуду и продукты. В четверг я снова пошла на склад вместе с остальными и взяла оттуда платяную щетку.
Я сама не знала, какой смысл брать платяную щетку, когда у меня нет своей одежды, да и в любом случае, что я буду ей чистить? В тот момент меня окружали десятки заключенных, пришедших на склад за одеждой, обувью и разными мелочами.
Внезапно немецкий солдат с винтовкой ворвался внутрь. Он закричал: «Я верен родине, и я всех вас убью!» Он начал стрелять. Со всех сторон раздавались крики. Люди падали на пол; кого-то ранило, а кого-то убило.
Перепуганная, я застыла на месте. Я думала, что все немцы покинули Аушвиц; как могло получиться, что один из них вернулся убить нас? Сколько еще мы будем бояться, что нас вот-вот убьют? Настанет ли, наконец, время, когда мы сможем спокойно просыпаться по утрам и ходить повсюду без опаски, что в нас сейчас выстрелят?
Я не знала никого из заключенных, которые были на складе вместе со мной. Как только ко мне вернулись силы, я бросилась к выходу и устремилась прочь от склада. Поняв, что никто за мной не гонится и можно успокоиться, я остановилась и поглядела на свои руки. Я до сих пор сжимала платяную щетку, которую разглядывала, когда солдат появился и начал стрелять в людей.
Я принесла щетку с собой в блок, положила к своим вещам и сохранила. Эта щетка до сих пор у меня, в ящике комода, хотя часть щетины из нее выпала за прошедшие годы.
Среди одежды, которую я взяла со склада, было платье, больше похожее на ночную сорочку, из грубой сине-серой ткани в тонкую белую полоску. У него не было рукавов, поэтому я надела поверх него рубашку и застегнулась на пуговицы. Оно было очень широким; подол доходил мне до колен. Платье я тоже сохранила. Сейчас оно выставлено в Ganzach Kiddush Hashem в Бней-Браке – институте, занимающемся исследованиями и сохранением памяти о Холокосте[32].
Обещание от моей бабушки