Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 23)
Вопрос веры применительно к Холокосту очень глубокий и сложный. Однажды я спросила родителей, как они могли продолжать верить в Творца после всего, что с ними случилось.
– Для нас это никогда не было проблемой, – ответил мой отец, который носил вязаную ермолку[35], служил помощником в синагоге и каждый день находил время почитать Тору. – Мы с мамой всегда верили в Господа нашего, и нам было ясно, что мы навсегда останемся религиозными, как наши родители.
Больше я их не спрашивала. Не стоило даже пытаться понять, что означали слова «Творец спрятал лицо свое» в период Холокоста. Убийства, совершавшиеся тогда, были запланированными и продуманными, они осуществлялись человеческой рукой, намеренно и безжалостно – точно так же атомную бомбу в ту войну сбросили намеренно и безжалостно, человеческими руками, в соответствии с планом и замыслом. В континууме между Холокостом и возрождением еврейского народа в нашей собственной стране, между Аушвицем и государством Израиль, между всеобъемлющим творением и человеческой волей мои родители научились, даже лишившись всего, хранить в своей душе простую и чистую веру.
Во время написания этой книги я посещала курс «Эмиссары памяти» в Институте Шем Олам[36]. Целью курса было дать представителям второго поколения выживших при Холокосте инструменты, позволяющие документировать истории их родителей. Одна из участниц курсов рассказывала про своего отца, пережившего Аушвиц. В конце она вывела на экран слова песни «Вспомни слово Твое», основанной на псалме 119:49–51: «Вспомни слово Твое к рабу Твоему, на которое ты повелел мне уповать: это – утешение в бедствии моем: что слово Твое оживляет меня. Гордые крайне ругались надо мною, но я не уклонился от закона Твоего».
Пока другие учащиеся, все – дети выживших и спасенных, напевали со мной мелодию, я внезапно увидела мысленным взором моих дорогих родителей, поющих мне эту песню, когда я была ребенком. Я не слышала ее много лет, но мелодии, которые родители поют нам в детстве, проникают в наши души и остаются там, даже если мы не слышим их десятилетиями. Мои мать и отец любили эту песню и пели ее с радостью. «Гордые крайне ругались надо мной, но я не уклонился от закона Твоего».
Мелодию песни написал во времена Второй мировой войны ребе Элиезер-Зисе Португал, да будет благословенна его память. Он был основателем общины в Скулянах, на румыно-молдавской границе. Ребе Элиезер-Зисе в войну спасал еврейских сирот. Песня пользовалась успехом в Восточной Европе даже в военные времена. Моя мать познакомилась с ней в родительском доме; она помнила, как эту песню пел ее отец. В Израиль песню привезли эмигранты из Европы, и религиозная аудитория в 1950–1960-х очень ее любила. Ужасы Холокоста заставили по-новому посмотреть на утешение, которое черпал в слове Божьем автор псалма: что гордые ругались над ним, но он не отказался от Божьей Торы – и в том нашел утешение.
Мой отец тоже пережил при Холокосте множество тягот. За исключением одного брата, вся его семья погибла, в основном в Аушвице. Его самого насильно призвали в венгерскую армию. После немецкой оккупации он попал в плен, бежал и несколько недель скрывался, после чего был арестован. Его уже собирались повесить, но ему снова удалось бежать и тем самым спасти себе жизнь. Все это время среди немногих его пожитков были филактерии, которые он получил перед уходом из дома от брата Элиезера, блаженной памяти; они хранятся у нас по сей день.
– Даже в самые тяжелые моменты в армии, в плену и в лесах, где я скрывался, – говорил мой отец, – не было ни дня, чтобы я не прикоснулся к филактериям.
«Гордые крайне ругались надо мною, но я не уклонился от закона Твоего».
Такова была глубина веры этих двух выживших, которые видели все, но продолжали верить в Творца Мира и следовать его заповедям с радостью и самоотверженностью.
– Только представь, – повторял мой отец с восторгом. – Мама пошла искать соль, чтобы сделать кошерным некошерное мясо нечистого животного!
Дни выздоровления в Аушвице
Посреди суматохи с похоронами умерших, в то утро воскресенья после прихода русских, мы начали опасаться, что нас прогонят прочь и мы окажемся за пределами Аушвица без семьи и без дома, куда можно вернуться. Мы знали, что железные дороги в Польше взорваны, и не представляли, как доберемся до родных городов.
Но наши страхи быстро развеялись. Прибыли медсестры из Красного Креста и объяснили нам, что мы останемся на месте до выздоровления. Нас переселили в другую часть лагеря, в так называемый Аушвиц-1, где ныне находится музей Аушвица-Биркенау. Нас разместили в трех зданиях, где раньше располагались офицерские казармы. Эти здания были куда лучшего качества, чем наши блоки в Биркенау, и в подвале каждого находилась душевая с горячей водой. Каждые полчаса группы освобожденных заключенных по очереди отправлялись в душевые. Медсестры лечили наши раны, очищали наши волосы от вшей, причесывали нас, стригли нам ногти – всячески ухаживали за нами. Впервые за много месяцев мы снова стали похожи на людей.
Мои волосы, обритые десятью месяцами ранее, в Аушвице начали отрастать, но из-за плохого питания и антисанитарии оставались короткими и неухоженными, как у всех заключенных.
Медсестра, осматривавшая меня, велела мне встать на весы. Я весила двадцать восемь килограммов. Кто-то сказал, что, потеряй я еще килограмм или два, я не выжила бы.
Трижды в день нам давали сытную питательную горячую еду. Хотя она была некошерной, мы все ели ее, чтобы набраться сил. Те, кто мог ходить самостоятельно, садились за стол, а остальным еду подавали в постель.
В пище недостатка не было, и тем не менее все мы прятали хлеб под подушками.
Сестры хорошо ухаживали за нами, и с каждым днем мы чувствовали себя все лучше. Мои волосы стали обретать былой блеск; я набрала немного веса.
Как-то утром, спустя три недели после освобождения, я проснулась с сильной болью в животе. Одна из медсестер побежала в управление и сказала врачам, что я плачу и мне очень больно. Две медсестры завернули меня в одеяло и отвели в карантин. Они говорили:
– Ты, видимо, заразилась тифом.
Весь тот день я провела в одиночестве в карантине, дрожа от озноба и мучаясь от боли в животе. Я не понимала, что со мной происходит. Внезапно я увидела, что мое платье испачкано кровью. У меня начались месячные. Когда медсестра зашла в карантинную комнату и принесла мне чай, я обратилась к ней на польском:
– У меня нет тифа. Месячные начались.
Она позвала врача, пришли несколько врачей и медсестер, окружили мою кровать и стали расспрашивать меня. Они обращались со мной как с медицинским чудом. Позднее оказалось, что на той неделе у нескольких девушек из освобожденных узниц впервые начались месячные – после всего времени в Аушвице, когда их не было, – но те держали это в секрете. В моем случае, поскольку у меня разболелся живот и я была на карантине, медицинский персонал об этом узнал, и все подумали, что я первая из пленниц, у которой начались месячные.
Меня вернули обратно в комнату и велели оставаться в постели. В каждой комнате стояло по восемь кроватей, моя находилась в середине. Пришли еще врачи, пощупали мне живот и сказали, что у меня есть матка. Они уже знали, что в лагере людей подвергали медицинским экспериментам. Мне повезло, что я не стала их жертвой.
Когда врачи ушли, у моей кровати появилась высокая тощая медсестра и сказала:
– Да, ты поправляешься и у тебя начались месячные, но ты должна знать, что не сможешь иметь детей.
Я чувствовала себя подавленной и потому выслушала ее молча и без возражений. В тот момент меня не волновало, что я не смогу иметь детей. В конце концов у меня не было ни отца, ни матери, ни братьев и сестер, ни дядьев и теток, ни бабушек и дедушек. Какие еще дети? Кто эти дети? О каких детях она говорила?
После того первого раза месячных у меня не было еще три месяца, которые я провела в реабилитационном госпитале в Аушвице. Я смирилась с тем фактом, что не смогу иметь детей.
Однажды к нам в комнату ворвался какой-то странный мужчина; он начал жестоко избивать девушек, лежавших ближе к двери. Оказалось, что это немец, вернувшийся в Аушвиц. Девушки кричали; некоторым из них удалось вскочить с кровати. Они побежали к медсестрам, те пришли и прогнали мужчину.
Я поняла, что мы еще не достигли того спокойного места, где сможем отдохнуть. Вокруг было множество людей, готовых убить нас просто за то, что мы евреи.
Шли недели, и с нами начали заговаривать о выписке из госпиталя. В один из дней к нам вошел человек – свекор женщины, лежавшей рядом со мной. От потрясения она лишилась чувств и упала на пол. Встревоженная, я позвала медсестер. Они сразу вбежали в комнату и подняли ту женщину. Все благодарили меня за то, что я позвала на помощь, и я ответила: «По крайней мере, мне хоть кого-то здесь удалось спасти…»
В моей комнате в госпитале лежала девушка по имени Майта. Ее мать не попала в Аушвиц, потому что спряталась у знакомых, неевреев. После освобождения мать пришла за ней и осталась с нами в госпитале.
Мать Майты говорила: «Когда мы будем уходить отсюда, нам дадут с собой простыни и одеяла». Я не понимала, о чем она говорит и зачем ей нужны простыни и одеяла. Но она была старше нас и знала, что в домах, куда мы вернемся, не будет ни одеял, ни простыней.