Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 6)
В комнате, которую отец снимал у вдовы, было две кровати, и вторую занимал Шмая Гелб, брат моей матери, на четыре года старше нее. Мой отец со Шмаей отлично ладили; они стали хорошими друзьями. Родители давали отцу деньги на еду – помимо ужинов в гостях, – и каждый раз, идя в булочную, отец обязательно покупал булочки и для своих друзей, многие из которых, включая Шмаю, были из небогатых семейств.
В начале каждого месяца мать отправляла в иешиву слугу с корзиной, где лежали пирог и деньги на следующий месяц. Но, покупая угощение для друзей, отец нередко оказывался на мели задолго до того, как прибывала посылка.
Отец и Шмая учились вместе три года. Потом, когда отцу исполнилось семнадцать, он перевелся в другую иешиву. Хотя тогда шла Первая мировая война, его богатые родители внесли выкуп, чтобы его не призвали в армию.
Во время войны финансовое положение семьи Гелб из Комята ухудшилось. Шмае пришлось прекратить учебу в иешиве Галанта и вернуться домой, чтобы помогать родным. Некоторые из детей Гелб уже женились или вышли замуж, но ситуация с деньгами оставалась непростой. Мой дед, Элиезер Гелб, был вынужден переехать в Америку, чтобы прокормить семью. Он работал там учителем в
Три года спустя дед вернулся из Америки с деньгами, которые смог накопить, и открыл в Комяте текстильную лавку. Бабушка была очень одаренная и прекрасно шила, поэтому несколько лет их дело преуспевало.
Однажды дед поехал в город купить ткани. Чтобы вернуться в деревню, он нанял телегу и нагрузил ее рулонами тканей. По дороге случилась авария: мой дед упал с телеги и погиб. Ему было пятьдесят шесть лет. Моя бабушка с дочерьми ждали его всю ночь, а на следующее утро им сообщили о трагедии.
Все в округе узнали о смерти Элиезера Гелба. Люди приходили утешить скорбящих, включая моего отца, которому тогда было двадцать три года. Пришел и его хороший друг Шмая. Стоило ему войти в дом, как мой отец заметил сестру своего друга, Блиму, красивую семнадцатилетнюю девушку с прекрасным характером, и влюбился в нее с первого взгляда. На следующий день он начал ухаживать за мамой – послал семье Гелб огромную корзину с фруктами и овощами. В пятницу он прислал со слугой пирог и халу. Вдова с дочерьми спросили, что за юноша присылает им продукты, и Шмая рассказал бабушке, что это его хороший друг из иешивы и что он ухаживает за Блимой. Когда отец в следующий раз явился с визитом, бабушка увидела симпатичного юношу с карими глазами и ямочками на щеках, очень воспитанного и улыбчивого. Он был также образованным, сообразительным, энергичным, богатым и уважаемым.
Семьи начали обсуждать брак. Они попросили Шмиля Аврама из Богровица, состоявшего в родстве с обеими сторонами (а также с Шейви Аврам, моей подругой из Комята, которая оказалась со мной в Аушвице), договориться об условиях. Приданого за мамой не давали, поскольку все товары из телеги после аварии были украдены, так что семья Гелб осталась без гроша. Но моего отца приданое не интересовало, и они с мамой все равно заключили помолвку.
Мои родители поженились в 1925 году, а три года спустя родилась я. Мое еврейское имя Сара. Мое чешское имя было Сарена, и так меня называли в школе. Когда мои чешские учителя и товарищи хотели обратиться ко мне ласково, то говорили Саренка. Моя семья и еврейские знакомые звали меня Сури или Сурико.
Мои мать и отец очень любили друг друга, и отец всегда разговаривал с мамой ласково. В вечер Шаббата отец спрашивал нас: «Ну что, дети, скажите мне правду. Разве не хорошую мать я для вас выбрал?»
Моя мама была отличной рукодельницей, как и ее мать, Хана-Дебора; она вышивала и вязала крючком большие кружевные шторы, которые висели у нас в гостиной, а также скатерти, салфетки, наволочки и простыни. Каждый раз, когда маме делали комплимент за отличную работу, отец замечал: «А чего вы ожидали? Она очень талантливая».
Отец играл на скрипке. Ребенком он выучился играть у цыган, которые выступали на еврейских свадьбах. Они жили у подножия горы, на склоне которой стояла деревня Богровиц, и отец спускался вниз, к ним в табор, где цыгане учили его играть на скрипке. Потом старшие сестры купили ему собственную скрипку, и когда он женился и переехал в Комят, то привез скрипку с собой. Каждую субботу по вечерам после Шаббата он доставал ее, и мы, дети, пели и танцевали под его музыку. После того как отец заканчивал играть, он клал скрипку в матерчатый чехол и вешал его на стену в гостиной. Когда мы уходили из дома в гетто, он оставил скрипку висеть на стене. Если эта скрипка еще существует, кто знает, в чьи руки она могла попасть?
Мои родители обновили старый дом Гелбов, номер 470 по улице Мазарика в Комяте. Эта улица вела к еврейскому кладбищу. Родители купили хорошую древесину и выстроили большой красивый дом с крыльцом и садом, а еще пристройку с отдельным входом для бабушки Ханы-Деборы. Позднее дедушка Азриель-Цви Гершковиц, отец моего отца, тоже переехал жить к нам после смерти жены.
Мой отец восстановил лавку, принадлежавшую нашей семье, и превратил ее в зеленную[7]. Кроме того, он нанимался на запашку и сбор урожая, где надзирал за работниками-неевреями. Мой отец с братьями владели молотилкой, которая тоже приносила родителям доход.
В 1942 году наше свидетельство на управление зеленной отозвали, потому что мы были евреями, и владение ею передали соседям-неевреям из нашей деревни. В то время я и представить не могла, что семьдесят лет спустя вернусь и увижу лавку ровно на том же месте в Комяте, на земле, отнятой у нашей семьи.
Когда родители столкнулись с финансовыми трудностями после начала Второй мировой войны, отец с братьями спилили часть леса, который унаследовали от своих родителей, продали и посадили там новые деревья.
Семья, в которой я росла, всегда помогала другим людям. Отец состоял в Похоронном обществе и участвовал во всех еврейских похоронах в деревне. Он изучал
Бабушка Хана-Дебора, мать моей матери, была глубоко религиозной и очень доброй. Она родилась в Комяте у Блюмы и Шмаи Кляйнов, и ее отец был иудейским судьей.
В один холодный зимний день, когда я была еще ребенком, отец утром, пока я не ушла в школу, подозвал меня к себе. Он вытащил из кармана деньги и попросил заглянуть к одной семье в деревне:
– Постучи в дверь, войди, поздоровайся, положи деньги на стол и уходи, не говоря ничего больше. Держи это в секрете и никому не рассказывай.
В обед, когда я вернулась домой из школы, меня подозвала мама: она дала мне корзину с продуктами и шепнула, чтобы я сходила к той же семье. Мама сказала:
– Постучи в дверь, поздоровайся, поставь корзину и уходи, не говоря ничего больше, потому что это секрет.
Я выполнила мамину просьбу. Ближе к вечеру бабушка Хана-Дебора подозвала меня, дала корзину с едой, прикрытую салфеткой, и попросила сходить в ту же семью. Она сказала:
– Постучи в дверь, поздоровайся, поставь корзину и уходи. Никому не рассказывай, потому что это секрет.
Я ответила бабушке:
– Да все в порядке. Вам не надо хранить это в тайне друг от друга. Поэтому в следующий раз договоритесь между собой, чтобы я за один раз отнесла и деньги, и две корзины…
Бабушка Хана-Дебора заботилась об одной девочке из нашей деревни по имени Хавале, у которой умер отец. Хавале жила с бабушкой, и та воспитывала ее, а потом выдала замуж. Мне было примерно двенадцать лет, когда Хавале вышла замуж, и я помню, как сильно бабушка ее любила. После свадьбы Хавале с семьей поселилась в конце нашей улицы. Ее увезли в Аушвиц вместе с нами, и там она погибла и ее дети тоже.
Бабушка Хана-Дебора умерла в 1942 году, и ей повезло быть похороненной в Комяте рядом с родителями и мужем. Ее могила до сих пор там.
Желание переехать на Землю Израиля[10] витало в воздухе, которым мы дышали у себя дома. Мы знали, что наша судьба – перебраться туда, но не прямо сейчас. Когда придет время, в нужный момент. У нас было двое кузенов, которые жили там, и я знала их адреса наизусть и часто представляла, как мы тоже там живем.
Как-то в Шаббат в 1943 году мой отец пришел домой из синагоги в небывалом восторге. Он позвал нас посмотреть в окно, и мы увидели батальон из нескольких сот еврейских солдат, который обосновался на нашем занесенном снегом дворе. Их насильно призвали в венгерскую армию и отправили на принудительные работы. Солдаты укрылись под нашим навесом, который защищал поленницу во дворе. Отец восторженно восклицал: «Дети, дети! Вы можете поверить, что у нас во дворе еврейские солдаты? Еврейские солдаты! Это как армия, которая будет у нас на Земле Израиля! Скоро, очень скоро мы все переедем на Землю Израиля!»
Мой отец благословил для солдат вино на Шаббат и устроил в их честь всеобщий молебен. Мы выходили поговорить с ними, и многие евреи из деревни являлись побеседовать с еврейскими солдатами. Родители взяли наш ужин и роздали солдатам, наши соседи тоже поделились с ними угощением. В тот Шаббат мы ели только хлеб, окунув его в молоко, но были страшно горды тем, что принимаем у себя еврейских солдат. Солдаты оставались у нас еще почти четыре недели.