Сара Лейбовиц – Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери (страница 5)

Бригадиров, отвечавших за работы, в Аушвице называли капо. Со временем я узнала, что это слово происходит из итальянского и означает «голова». Главную по блоку называли блокова, старшина. Нашу старшину звали Гизи. У нее были свои заместительницы – штубова, – отвечавшие за комнаты. Старшина, ее заместительницы и капо были заключенными, еврейками из Польши и Словакии. Они попали в Аушвиц задолго до нас и входили в так называемую «элиту», члены которой занимали в лагере высокие посты. Благодаря своей работе они жили в лучших условиях, лучше питались и пользовались некоторыми привилегиями, так что со временем все становились корыстными и жестокими.

У Гизи была сестра по имени Лили, ее заместительница. Лили была болезненной, и Гизи, пользуясь служебным положением, хорошо заботилась о своей сестре. В блоке содержалось около четырех сотен заключенных, и две заместительницы отвечали за каждую сотню человек. Они без колебаний набрасывались на пленниц с криками и побоями.

Посередине первой ночи нас опять разбудили и заставили выйти на перекличку. Внезапно среди узников Гизи узнала свою двоюродную сестру, которая жила у нас в деревне, в строю девушек. Четырьмя годами ранее, в начале войны, родители Гизи и Лили, которые жили в Словакии, отправили своего младшего сына в Комят, чтобы спасти его. К тому времени мы уже стали частью Венгрии, и они решили, что положение евреев в Венгрии будет лучше, чем в Словакии, так что мальчик окажется в безопасности. Теперь Гизи поняла, что если ее двоюродная сестра здесь, значит и ее младший брат, которому уже исполнилось пятнадцать, тоже оказался в Аушвице.

От ярости у нее выпучились глаза. Она схватила двоюродную сестру, которой было около четырнадцати, и начала жестоко избивать ее.

– Мой брат тоже здесь? Идиоты! Вы что, не могли сбежать? – кричала она.

Мы все застыли в ужасе. Мы не понимали, почему Гизи так обращается с двоюродной сестрой. Гизи продолжала кричать:

– Идиоты! Почему вы не сбежали?

Слезы потекли у меня по щекам, в горле встал ком. Девочка плакала и пыталась закрываться руками от сыплющихся на нее ударов, но Гизи все била и била ее, крича:

– Не стыдно вам оказаться тут?!

Я подумала, что Гизи, похоже, выплескивает на кузину гнев за то, что сама провела в лагере уже целых три года.

Я знала брата Гизи – он всегда очень красиво одевался. Насколько мне запомнилось, его не было среди мужчин, которых вывели из строя. Судя по всему, он пошел вперед вместе с матерями и детьми с нашего поезда. Сегодня я понимаю, что Гизи, очевидно, догадалась, что попытка ее семьи спасти мальчика потерпела крах. Она продолжала кричать и избивать свою двоюродную сестру, пока та не упала без сознания на землю. Больше мы никогда не видели ту бедняжку.

Таково было наше первое знакомство со старшиной блока Гизи. Она была коренастая и ходила размашистым шагом. В ее маленькой комнатке на входе в блок стоял стол, покрытый скатертью, и она готовила себе и своей сестре чай и даже кофе, которые во время войны были большой редкостью. Когда она подавала напитки, все женщины в блоке принюхивались к соблазнительным ароматам и печально вздыхали.

Дым из крематория

Сара Лейбовиц

На исходе первой ночи нас снова разбудили. Первые солнечные лучи пробивались сквозь крошечные окошки блока. Первое утро в Аушвице. По команде старшины, которая вечно кричала на нас, я спрыгнула с нар на землю, думая, что сейчас нам велят сменить одежду. Все четыре сотни заключенных были в одинаковых серых платьях из мешковины, но никто, похоже, не позаботился о смене одежды для нас. Я уже поняла, что в лагере не спят в ночных сорочках или пижамах, но мне было трудно смириться с тем, что придется проходить весь день в тех же вещах, в которых мы спали.

Мы спрашивали друг у друга: «А где вода?», «Где туалеты?». Этого никто не знал. Заместительницы старшины кричали: «Сейчас же на улицу, на перекличку. Построиться колоннами по пять!» Они размахивали во все стороны плетками из полосок кожи. Любой, кто делал неверный шаг или произносил лишнее слово, тут же получал удар такой плеткой.

Мы стояли в строю около двух часов. Тем временем старшина с заместительницами спокойно завтракали. Так продолжалось, пока не пришла немка-офицер. Гизи и ее заместительницы выскочили наружу приветствовать ее.

Они начали пересчитывать нас, а потом скомандовали: «Сесть!»

Мы были поражены – садиться прямо в грязь? Без травы и без одеяла?

Несколько часов мы сидели на голой земле. В конце концов нам раздали кружки горячего напитка. Я была первой в колонне по пять, и поэтому первая получила свою кружку и пригубила из нее. Женщина из другого ряда заметила, что напиток зеленоватого цвета и странно пахнет. Она начала шептать:

– Не пейте его, он зеленый. Я читала в книге, что у ядов зеленый цвет.

Мы в панике уставились на нее. Я была уверена, что отпила яд и в следующую секунду умру. Внезапно мне стало ясно, что в этом лагере людей травят, убивают и жгут. Все смотрели на меня и спрашивали: «Тебе не больно?», «Не тошнит?», «Как ты себя чувствуешь?».

Я чувствовала себя ужасно. Вместе с остальными я ждала, что вот-вот наступит моя смерть, но время шло и ничего не происходило, поэтому мы поняли, что яда в кружке нет. Просто в Аушвице так выглядел и пах чай.

Примерно в одиннадцать утра нас отвели в туалеты. До тех пор любого, кто не мог сдержать мочеиспускание или испражнение, ожидал удар кнутом по лицу. Когда нас привели в туалет, я была в шоке. Туалет заменяла длинная бетонная полоса шириной в метр десять – метр двадцать, в которой на расстоянии полметра друг от друга были сделаны отверстия. Мы поверить не могли, что человеческим существам предлагается справлять нужду в подобных условиях – без перегородок между кабинками, без сидений, без воды и без бумаги. Это было бесчеловечно. Невообразимо.

Нам велели рассаживаться. Тех, кто не подчинился, били. Так брали под контроль наши души, наши тела – даже нашу нужду.

Когда мы вернулись в блок, женщины начали спрашивать старшину и заместительниц: «Где моя мать?», «Где мои дети?», «Где моя семья?».

Старшина ответила нам:

– Видите дым над той трубой? Это не пекарня, как вы подумали, а крематорий. Этот дым и есть ваши семьи.

Никто из нас не понял, о чем она говорит. Мы подумали, она хочет напугать нас.

– Их сожгли в этом крематории. Вы никогда их больше не увидите, и вы должны это знать, – сказала она.

Без малейшей паузы Гизи продолжила объяснять нам правила лагеря. Она сказала, что перекличка называется zahlappell. Заключенных пересчитывают каждое утро перед работой, во время работы и по возвращении с работы в блок.

Шли дни, и слова старшины про крематорий продолжали преследовать нас. Сначала никто ей не поверил. Женщины перешептывались о том, что старшина и заместительницы запугивают нас, чтобы отомстить за собственные страдания, перенесенные здесь. Но постепенно понимание просочилось к нам в головы, проникло в наши сердца и души. Сначала одна девочка вдруг заплакала тихонько и горько: «О Бог мой, они сожгли мою маму, отца, брата, сестру, бабушку…» Потом другая разразилась слезами, за ней третья, четвертая. К наступлению Шаббата мы все плакали от осознания того, что наши семьи мертвы. Я глубоко скорбела и боялась, что единственная осталась в живых из всей моей родни.

Теперь мы понимали, что значил тот плач, который мы услышали в первый день. Мы стояли большой группой, в рядах по пять девушек, и внезапно до нас донеслись всхлипы. Я тогда не разобрала голосов, но кто-то настаивал, что слышит Шма Исраэль[4]. Начали ходить разговоры, что каждый день тысячи евреев отводят в душевые, но вместо воды в душ подают газ, который убивает их. Потом трупы сжигают в крематории, и дым, поднимающийся из труб, – это действительно их тела, сожженные и улетающие к небу в виде дыма, как и говорила Гизи.

Момент, когда я поняла это, был самым страшным в моей жизни. Я оказалась в месте еще более ужасном, чем могла себе вообразить.

Воспоминания о моих любимых родителях

Сара Лейбовиц

В последующие дни я молча скорбела о смерти моей семьи. Мысленным взором я видела отца, сидящего в Шаббат за столом, мою мать, подающую аппетитные блюда, вкус которых мне никогда не забыть, и моих младших братьев с их очаровательными личиками – как они сидят вокруг стола и поют праздничные песни вместе с отцом. Мое сердце разрывалось от мысли, что их больше нет на свете. Я не могла смириться с тем, что никогда их не увижу. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь встряхнул меня и разбудил от этого ужасного сна.

По ночам, лежа на холодных твердых досках, прежде чем впасть в бесчувственный ступор, пронизанный тоской, я сама себе рассказывала истории из дома. В их числе была история о том, как познакомились мои мать и отец – ее я в детстве любила слушать больше всего.

Мой отец, Якоб, был восьмым из девяти детей. Моя мать, Блима, тоже была восьмой из девятерых. Вот первое, что их объединяло. Они жили в соседних деревнях в Карпатском регионе – мой отец в Богровице, а мать в Комяте, – но в детстве никогда не встречались.

Мой отец родился в 1900 году в семье Гершковицей, богатых людей, владевших несколькими лесами. В четырнадцать лет родители отправили его учиться в знаменитую иешиву[5] Галанта в Словакии. Родители сняли ему комнату в доме одной вдовы; как все студенты иешивы в те времена ужинал он по очереди в разных еврейских семьях, живших поблизости. Этот обычай назывался «дни».