Сара Фейрвуд – Бездна твоих глаз (страница 9)

«Бедняжка, совсем её заклевали. Клодин в своем репертуаре. Нужно увести девушку отсюда, пока она не расплакалась, и попытаться спасти этот потрясающий шелк».

– Пойдемте со мной, мадемуазель, – он мягко коснулся моего локтя, игнорируя возмущенный выдох Клодин. – Здесь недалеко есть дамская комната с отличным сервисом. Если поторопимся, пятно не успеет въесться в волокна.

Я пошла за ним, как под гипнозом. Он уверенно лавировал между гостями, оберегая меня от толчков, пока мы не оказались в уединенном коридоре, ведущем к туалетным комнатам. Здесь было тихо, только приглушенно доносилась музыка из главного зала.

– Простите, мне так неудобно, – пробормотала я, разглядывая огромное мокрое пятно на животе. – Я была так неосторожна…

– Не оправдывайтесь, – он улыбнулся, и от этой улыбки в уголках его глаз появились добрые морщинки. – В этом зале концентрация яда на квадратный метр превышает все нормы. Меня зовут Энсон.

– Эмел.

Он подвел меня к дверям дамской комнаты и, вопреки правилам приличия, заглянул внутрь, чтобы убедиться, что там никого нет.

– Заходите. Я сейчас попрошу горничную принести содовую воду и чистые полотенца. Главное – не трите ткань, просто промакивайте.

Его мысли в этот момент были сосредоточены только на деле: «Так, нужно найти кого-то из персонала… Жаль будет, если такое платье пропадет, оно ей очень идет. Надеюсь, она не слишком сильно расстроилась из-за этой старой карги».

Я зашла в роскошную уборную, облицованную розовым мрамором, и посмотрела на себя в зеркало. Вид был плачевный, но тепло, исходившее от этого незнакомца, странным образом успокаивало. Энсон… Это имя показалось мне смутно знакомым, но я не могла вспомнить, где его слышала.

Через минуту в дверь постучали. Это был он.

– Вот, возьмите, – он протянул мне через щель двери ведерко со льдом, минералку и стопку белоснежных салфеток. – Я подожду здесь, снаружи. Если понадобится помощь – зовите.

Я начала аккуратно приводить себя в порядок, чувствуя, как паника отступает. Его присутствие за дверью создавало странное ощущение безопасности. Но где-то на периферии сознания всё еще пульсировала та пугающая тишина, которую я ощутила, глядя на мужчину у дверей. Кто же он был? И почему Энсон – единственный, чьи мысли не вызывали у меня желания сбежать на край света?

Я сосредоточенно промакивала ткань, стараясь не втирать остатки вина в нежный шелк. Минералка и холодная вода сделали маленькое чудо – темное пятно заметно побледнело, превратившись в едва уловимую тень, которую в полумраке бального зала никто бы и не заметил.

Приведя себя в порядок, я глубоко вдохнула и вышла в коридор. Энсон стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Заметив меня, он тут же выпрямился, и его лицо озарила мягкая, одобряющая улыбка.

– Ну как? Спасательная операция прошла успешно? – спросил он.

Я снова заглянула в его мысли. Там была тихая гавань: «Слава богу, она улыбается. У неё такие глаза… в них столько всего намешано, будто она прожила за этот вечер целую жизнь. Нужно отвлечь её, чтобы она окончательно забыла про ту фурию в перьях».

– Кажется, мы победили, – я указала на платье. – Спасибо вам, Энсон. Если бы не вы, я бы, наверное, просто сбежала оттуда через черный ход.

– Ну, бегство – это крайняя мера, – усмехнулся он. – Хотя, признаться, я и сам об этом подумывал последние полчаса. Этот бал напоминает мне выставку породистых собак: все скалят зубы, но при этом стараются выглядеть безупречно.

Мы медленно пошли обратно в сторону зала, но не спешили возвращаться в самую гущу толпы.

– Вы здесь с кем-то? – осторожно поинтересовался он.

– С Марком Антуаном. Я работаю в его журнале, – ответила я, наблюдая за его реакцией.

«А, понятно. Бедняжка, работать на этого тирана – то еще испытание. Но она держится молодцом», – промелькнуло в его голове. А вслух он сказал:

– Марк – сложный человек, но у него нюх на таланты. Раз вы здесь, значит, вы для него не просто ассистентка.

Мы остановились у открытого окна, выходившего в сад. Прохладный ночной воздух приятно коснулся моего лица. Энсон молчал, и это было самое комфортное молчание в моей жизни. Я не чувствовала от него ни капли той похоти или высокомерия, которыми дышали остальные мужчины в этом доме. Он просто наслаждался моментом, и его спокойствие передавалось мне.

– Знаете, – он повернулся ко мне, его карие глаза в свете луны казались почти черными. – Иногда в таком месте, как это, самое важное – найти человека, с которым можно просто… помолчать. Без масок и без обязательств.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Но в этот самый момент я снова ощутила то самое покалывание в затылке. Тот ледяной взгляд, который я потеряла из виду.

Я обернулась. В конце длинного коридора, в тени колонн, стояла высокая фигура. Тот самый мужчина, чьи мысли были для меня закрыты «черной дырой». Он стоял неподвижно, и, хотя его лицо было скрыто тенью, я точно знала – он смотрит прямо на нас. Точнее, на Энсона.

В голове Энсона в этот миг что-то изменилось. На секунду его спокойствие сменилось резкой вспышкой тревоги: «Опять он здесь… Почему он следует за мной? Неужели он решил устроить сцену прямо на балу?»

Энсон внезапно тряхнул головой, словно отгоняя неприятное видение, и его взгляд снова стал теплым и живым. Он посмотрел на меня, потом на тяжелые золоченые двери, за которыми продолжал шуметь бал, и в его глазах промелькнул озорной огонек.

– Знаете, Эмел, – он понизил голос до заговорщического шепота. – У меня есть предложение, которое может показаться вам безумным.

Я заглянула в его мысли. Там не было ни капли фальши, только искреннее желание вырваться из этой золотой клетки: «Надо уходить. Прямо сейчас. Она слишком настоящая для этого балагана, и я больше не выдержу здесь ни минуты. Если она согласится, этот вечер станет лучшим в году».

– Какое же? – я невольно улыбнулась, заражаясь его настроением.

– Давайте сбежим, – просто сказал он, протягивая мне руку. – Прямо сейчас. Оставим этих снобов обсуждать котировки и новые диеты. В Париже есть места гораздо интереснее, где на платья не разливают коктейли, а люди не носят маски двадцать четыре часа в сутки.

Я на секунду заколебалась, вспомнив про Марка Антуана, который наверняка будет искать свою «правую руку». Но потом я подумала о гудящей голове, о бесконечном потоке чужих секретов и о том, как сильно мне хочется просто побыть собой.

– А как же приличия? – шутливо спросила я, но мои пальцы уже коснулись его ладони.

– Приличия придумали те, кому нечего сказать друг другу, – Энсон легонько сжал мою руку. – У меня за углом припаркована машина. Мы можем поехать поесть лучшего мороженого в городе или просто посмотреть на Сену без толпы папарацци.

В его голове всплыла картинка: тихая набережная, свет фонарей, и мы вдвоем. Это было так заманчиво, что я не выдержала.

– Хорошо, Энсон. Ведите. Только чур, через черный ход, чтобы Марк Антуан не увидел меня в окно.

Он тихо рассмеялся, этот смех был самым приятным звуком за весь вечер. Мы почти бегом бросились по узкому служебному коридору, мимо удивленных официантов с подносами. Я придерживала подол изумрудного платья, оно шуршало по паркету, словно живое.

Когда мы выскочили на прохладный ночной воздух через боковую дверь для персонала, я наконец-то вздохнула полной грудью. Здесь не было ментального шума, только запах мокрого асфальта и далекий гул машин.

– Ну вот и всё, мы на свободе! – Энсон торжествующе посмотрел на меня. – Идемте, моя машина вон там.

Он подвел меня к аккуратному, неброскому, но явно дорогому автомобилю. Пока он открывал для меня дверь, я мельком «услышала» его последнюю мысль перед тем, как завести мотор: «Надеюсь, она не передумает. В ней есть что-то такое… Честное. Редкая находка для такого вечера».

Я села на переднее сиденье, и мы плавно тронулись с места, оставляя сияющий особняк и все его тайны позади. В салоне пахло кожей и легким парфюмом Энсона – чем-то древесным и свежим. Огни ночного Парижа расплывались в окнах длинными золотистыми нитями, и впервые за долгое время я чувствовала, что шум в моей голове превратился в мягкий шепот.

Энсон вел машину уверенно, но не спеша. Он не пытался заполнить тишину пустой болтовней, и я была ему за это благодарна.

– Знаете, Эмел, – заговорил он, когда мы проезжали мимо освещенного Лувра, – я часто прихожу в такие места, как этот бал, и каждый раз чувствую себя так, будто играю в спектакле на иностранном языке. Все слова понятны, но смысла в них – ноль.

Я посмотрела на его профиль. В его мыслях было странное, светлое одиночество: «Интересно, она тоже чувствует себя здесь чужой? У неё такой взгляд… будто она знает о жизни что-то, чего не знают все эти люди в бриллиантах».

– Я понимаю вас, – тихо ответила я. – Иногда хочется просто выключить звук. Весь этот гул, претензии, ожидания…

– Именно, – он на секунду взглянул на меня и улыбнулся. – Поэтому я и решил, что нам нужно место, где слышно только город.

Он свернул в один из неприметных переулков недалеко от моста Искусств и припарковался у самого парапета Сены. Вода внизу была темной и маслянистой, в ней дрожали отражения фонарей.

– Выходите, – сказал он. – Обещанное мороженое придется заменить на прогулку, потому что в два часа ночи лучшие лавки Парижа спят. Но вид отсюда стоит любого десерта.