Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 40)
Всё это кажется очевидным. Однако рассказ не становится от этого менее интересным. Литературная техника, с которой экспериментировала Вирджиния Вулф, нашла свое применение в последующих романах. Свободный и одновременно отточенный стиль ее прозы, смелые переводы фокуса с конкретной, часто тривиальной реальности на внутренний мир человека – всё это доводится в романах до совершенства и представляет собой абсолютно новый художественным метод.
В романах писательница смогла развернуться в полную силу. И тогда ей удалось разработать новую форму, основанную на полифонии голосов, как в романах «Миссис Дэллоуэй» и «Волны» (1931). Это не значит, что рассказы хуже, просто сам формат короткой прозы был слишком тесен. Тем больше удивления вызывают традиционные по форме, почти бурлескные тексты вроде рассказа «Вдова и попугай: правдивая история», повествующего о колдовстве и темных ночах в Сассексе.
Отличительная черта творчества Вирджинии Вулф – сейсмографические исследования человеческого сознания. И неважно, чтó в данный момент является содержанием сознания: стремление к смерти или пирог с почками. Постоянная тема в рассказах Вулф – разлад между внутренним и внешним. Герои, запертые в рамках социально санкционированной картины мира с прилагающимися правилами поведения, чувствуют себя так же «уютно», как ребенок в обуви взрослого.
Они также с трудом выносят патриархальный уклад, согласно которому сыновей отправляют в Оксфорд или Кембридж, в то время как дочери должны сидеть дома и вышивать. Героиню рассказа «Знакомство» – Лили Эверит – хозяйка званого вечера миссис Дэллоуэй силком тянет знакомиться с молодым человеком, и Лили при этом выглядит «примерно как капризный парусник, что кренится на волнах, поднятых идущим впереди пароходом». Это – резкий выпад Вирджинии Вулф против мужского мира, в котором женщины всегда на положении изгоев и подчиненных.
Не лучшим образом всё складывается и для несчастной Мейбл на другом званом вечере у миссис Дэллоуэй. В рассказе «Новое платье» социальные условности выполняют функцию смирительной рубашки. Вечер Мейбл, как и многое другое в ее жизни, испорчен – частично из-за старомодного платья из желтого шелка, частично из-за того, что происхождение героини недостаточно благородное.
Всё это дает прекрасную возможность заглянуть в писательскую мастерскую Вирджинии Вулф, и более того – те, кто прочтут собрание рассказов и прозаических зарисовок, увидят одну из величайших писательниц ХХ века в новом свете. Они пройдут путь от раннего рассказа «Беседа на горе Пентеликон», написанного двадцатичетырехлетней Вирджинией Стивен, пробующей себя в создании эстетской, чувственной прозы, к зрелой Вулф, проложившей дорогу новому типу повествования, и в частности – к самой последней ее работе, рассказу «Водопой», написанному за месяц до самоубийства.
Портрет художника в юности: Джуна Барнс (1)
Джуна Барнс начинала свою карьеру как журналистка и репортер. И писала она не для потомков, а чтобы заработать себе на жизнь.
«Джуна, ты там жива еще?» – кричал каждое утро из своего окна поэт э. э. каммингс, сосед Джуны по Гринвич-Виллидж в начале шестидесятых. Оба давно уже покинули этот мир, но и сегодня над крышами витает ее ответ: «Жива, о да, еще как жива!»
Джуна Барнс (1892–1982) не так давно заняла положенное ей место в литературной истории ХХ века. Она написала ряд экспериментальных повестей и романов. Самым успешным стал роман «Ночной лес» (1936).
Барнс родилась в штате Нью-Йорк в многодетной богемной семье; оба родителя имели отношение к миру искусства. В 1910-х годах она начала работать в Нью-Йорке, писала для газет и журналов. Джуна Барнс была невероятно трудолюбива и прилежна, ее журналистские работы отличаются смелостью и оригинальностью, а специализировалась она в основном на литературных репортажах. Самые, пожалуй, важные в своей жизни годы – двадцатые – она провела в авангардистском Париже. Это был Париж Стайн, Токлас, Хемингуэя, Фицджеральда и Сильвии Бич.
Джуна Барнс начала писать на заре ХХ века. Электрическое освещение в Нью-Йорке было еще в новинку, улицы в Бруклине покрывал лошадиный помет, а Эллис-Айленд кишел паразитами, пробравшимися сюда заодно с иммигрантами из Старого Света. Суфражистки вели отчаянную борьбу за избирательные права, устраивали голодовки. А в Париже знатные дамы разъезжали в колясках с занавесками на окнах. Молодой Хемингуэй топтался на пороге своей писательской карьеры.
При всем при этом создается ощущение, что Барнс писала свои статьи буквально вчера. Понятно, что сами объекты ее интереса давно канули в историю. Кто помнит сегодня исполнителей танго Вернона и Ирен Касл или ручную мышку манекенщицы Кики? Кто помнит зарождение рабочего движения в США? Чем примечательны нынешние посетители кафе «Дё маго»[96] – особенно если вспомнить тех, кто ходил сюда раньше?
Однако само время оживает в журналистских работах Джуны Барнс – возможно, главным образом потому, что автор не боится местоимения «я». Барнс стоит в полный рост в центре своих репортажей, но то, о чем она пишет, не теряется в ее тени. Ее голос, легко узнаваемый, служит проводником в прошлое.
Юная Джуна Барнс была типичной провинциалкой в большом городе, когда приехала в Нью-Йорк. Но, как и в случае с Бальзаком, это «социологическое путешествие» способствовало развитию особенно проницательного взгляда на классовую природу общества. Наблюдательность Джуны Барнс основывалась не на знании столичной жизни изнутри. Наоборот. Ее проницательность – это качество, развившееся благодаря дистанции, отстраненности.
Описывая лодочную экскурсию по центру Нью-Йорка, Барнс сравнивает швартующиеся у причала лодки с собаками-поводырями. Маленький буксир, – пишет она, – «рычал рядом с нами, высунув нос из зеленой застоявшейся воды, и словно пытался укусить». Мир предстает новорожденным в журналистике Джуны Барнс.
Ничто не поражает воображение Джуны Барнс, но всё очаровывает. Богемная жизнь в Гринвич-Виллидж, сверкающие военные корабли, толчея у овощных лотков в Бруклине, жизненная философия Коко Шанель, мечты манекенщиц о театральной карьере – во всем можно было найти ускользающий скрытый смысл. В изысканных ресторанах при дорогих отелях она наблюдала, как официанты таскают за собой раболепие словно «длинные птичьи хвосты», – так мастерски созданная деталь неожиданно высвечивала эпизод внутри эпизода; так частность создавала художественное целое.
Материал о Джойсе, созданный на основе беседы в «Дё маго», – классика, и не потому что Барнс проявляет здесь особую проницательность, а, скорее, потому что она словно отстраняется от собеседника, и ее мысли постоянно отклоняются от предмета беседы. Разговор ведется как бы между прочим. Вероятно, Джойс впоследствии сам добавил куски текста о греческой мифологии, о Йейтсе и Ирландии, о баронессах, которые дарили ему порнографические издания в надежде, что они доставят ему удовольствие – в буквальном смысле.
Джуне Барнс никогда не приходило в голову написать в своей статье, что тот или иной «тщеславен», «умен» или «талантлив». Ей хотелось видеть и слышать своего читателя, здесь и сейчас, лицом к лицу. Хотя эра прямых эфиров тогда еще не наступила.
Наметанный «антропологический» глаз Джуны Барнс следит за жестами интервьюируемого, а слух улавливает, как зарождаются слова, потому что полнее всего личность раскрывается именно так. Результатом является умело сбалансированное сочетание тонкой иронии и заразительного интереса к человеческой натуре. Выводы – «тщеславен», «умен» и т. п. – должен делать сам читатель, и именно в этом, я уверена, кроется секретная сила журналистики.
Так Джуна Барнс постепенно стала писательницей. «Ничто не забавляет Коко Шанель после полуночи» – больше, чем просто сборник журналистских работ. И больше, чем краткое руководство для начинающих журналистов. Книга, помимо прочего, – фрагмент автобиографии; откровенное описание жизни в легендарной связке «Нью-Йорк – Париж». Эти тексты не писались как послание потомкам, и именно поэтому они стали ярким свидетельством времени.
Любит, не любит: Джуна Барнс (2)
Мужчина делает женщине предложение. Она отвечает на его чувства – сдержанно, но недвусмысленно. Они женятся, у них рождается сын.
Сразу после рождения ребенка женщина уходит. Она бросает мужчину, который так и не сможет понять, зачем вообще она вышла за него. Женщина также бросает и своего сына – болезненного и умственно отсталого ребенка, который навсегда сохранит надежду на ее возвращение.
Эта женщина встречает другую женщину. Затем бросает ее. Та, которую бросили, так и не поймет, в чем причина разрыва.
Затем наша героиня встречает другую женщину. Они перебираются на другой континент. Приходит время, и наша героиня умирает. Свидетелем ее смерти становится собака.
Вот и все события, из которых складывается роман Джуны Барнс «Ночной лес» (1936), – по крайней мере на внешнем, сюжетном уровне. И тем не менее эта небольшая по объему книжка – один из величайших памятников модернистской литературы, грандиозное произведение, которое завоевывает всё больше почитателей с каждым новым поколением.