Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 17)
Стихотворение имеет автобиографическую исходную точку – это понятно, если обратиться к тому фрагменту из книги «Воспоминания видят меня», где Транстрёмер описывает необъяснимый страх, который внезапно наваливался на него и мучил по ночам. «Той зимой, когда мне было пятнадцать, меня охватила страшная тревога, – пишет он. – Я попал в плен луча, который источал тьму вместо света».
Пять строф стихотворения описывают этот ночной страх в серии конкретных образов: прозрачные книги из стекла; лица на обоях, бормочущие из анонимного прошлого; лирический герой без век, который вынужден видеть то, чего не желает видеть. Наконец, эти образы растворяются в утешительном грохоте жестяных мусорных баков на заднем дворе; лица блекнут, исчезают, и комната вновь смыкается вокруг героя.
Схожий опыт описывается и в другом стихотворении из сборника «Барьер истины». Лирический герой цикла «Галерея» оказывается в мотеле на трассе Е3. «Я лежу вытянувшись, как поперечная улица», – так это передается с помощью удачной метафоры. Лирический герой вовлечен в тайное, необъяснимое движение – мотив, к которому Транстрёмер возвращается снова и снова. Герой лежит в кровати и видит лица, которые пробиваются сквозь белую стену забвения,
чтобы начать дышать, чтобы спросить о чем-то.
Я лежу без сна и вижу, как они сражаются,
исчезают и возвращаются.
Герой стоит у барьера истины, и возможно даже – является его частью. В любом случае, он – свидетель едва уловимой истории, которая свершается здесь и сейчас. Транстрёмер описывает это тайное движение, используя образы из своего детства, из тех лет, что были прожиты на улице Фолькунгагатан:
Как тогда, когда мне было десять и я поздно
вернулся домой.
На лестничной клетке погасли огни,
Но в лифте, в который я вошел, горел свет, и лифт
водолазным колоколом рассекал черные глуби,
этаж за этажом, в то время как воображаемые лица
прижались к решетке с той стороны…
Здесь также образы накладываются друг на друга: забранный решеткой лифт превращается в водолазный колокол, сам дом словно уходит под землю, а затем превращается в море, – а тем временем перепуганный герой, едущий в лифте, выбирается на водную поверхность.
Снова пространственность является первичной формой; она – словно ось, вокруг которой стихотворение вращается и постепенно раскрывает свой смысл. Снова и снова возвращается Транстрёмер к пространственной образности, физической и духовной одновременно, и эта образность отсылает нас к таинственной стокгольмской квартире на пятом этаже. Эта пространственность различима практически везде: в зарешеченном лифте в том самом доме, в мотеле на трассе Е3, в рыбном ресторане в португальском Фуншале.
Или даже в празднике, который описан в стихотворении «Прелюдии» из сборника «Видеть в темноте»:
Тот, кто хочет произвести психоанализ образа багра, должен прежде всего постичь поэтику дома на улице Фолькунгагатан, 57.
Йотгатан. По соседству с кофейней «Wayne’s Coffee», в магазине, торгующем периодикой со всего мира, о Транстрёмере слышали. Продавец говорит: «Транстрёмер? Это же, вроде, поэт, да?»
Ну, а в старом почтенном книжном «Hansson & Bruce» случается наконец попадание в яблочко. «Транстрёмер! Ну, конечно!» – продавщица наверняка смогла бы процитировать стихи Транстрёмера по памяти, если бы я попросила.
Кто-то, запыхавшись, пробегает мимо витрины. Юноша торопится в «замок вздохов»[46] – гимназию «Сёдра Латин». На вид ему лет пятнадцать-шестнадцать, на нем изношенный шерстяной пиджак, под пиджаком – свитер и белая рубашка. Брюки на длинных ногах тревожно морщатся, грубые сандалии печатают шаг. Эта обувь навечно запечатлена на черно-белом школьном фото 1947 года: сандалии виднеются в правом нижнем углу. Впереди – утренняя молитва и встреча с классным руководителем по кличке Козел, всегда очень строгим, легко впадающим в ярость, любителем франтоватых коротких накидок. Юноша бросает мимолетный взгляд на витрину «Hansson & Bruce», а потом сворачивает на Хёгбергсгатан и бежит мимо источающей утешительные ароматы телеги, запряженной арденской лошадью. И вот уже Журавль[47] исчезает в воротах этого почтенного учебного заведения для юношей.
«Сёдра латин», Хёгбергсгатан. Здесь Транстрёмер вдохновился на поиски в области стихотворных размеров. Он практиковался в античных формах – сапфической строфе, алкеевой строфе и прочих классических размерах. Интерес к этим размерам проснулся во время уроков латыни, которые вел Козел. На занятиях учили стихи Катулла и Горация. Но сам Козел (он же Пер Венстрём) понятия не имел о воздействии своих уроков на юного Транстрёмера. О способностях будущего поэта он мог судить только по нескольким стихотворениям в школьной газете, и эти первые опыты были отмечены характерными для поэзии сороковых тенденциями: использованием только строчных букв, отсутствием знаков препинания. Об этом пишет Транстрёмер в «Воспоминаниях…». Учитель латыни увидел в ранних стихах Транстрёмера лишь приметы «наступающего варварства», в то время как другие читатели различили следы редкого таланта.
Интересно, что думал Козел о модернистском тексте в желтом неоне на фасаде «Общественного дома»? Там ведь тоже сплошь строчные буквы – и никаких знаков препинания. Изначально текст на фасаде был предельно лаконичен и состоял всего из двух слов, как будто неоновая поэма не желала разрастаться:
Вступление. Школьная газета называлась «Пока прорастает лавр». Помимо Транстрёмера, там печатались Пер Вестберг, Свен Линдквист, Бу Грандьен и другие гимназисты.
Набросок. В лето после выпускных экзаменов Транстрёмер написал ряд стихотворений, которые впоследствии составили основу дебютного сборника «Семнадцать стихотворений». В сборник вошло и стихотворение «Шторм», которое сегодня считается классикой современной шведской поэзии. Это стихотворение имеет изощренную, отточенную форму и написано сапфической строфой. Такая строфа состоит из трех ритмически равных строк и одной усеченной строки. Транстрёмер легко управляется с этим замысловатым античным размером:
Так Тумас стал Транстрёмером, и Стокгольм отправил поэта в свободное плавание.
Свен Линдквист в действии
Я раздумывала, как бы мне описать Свена Линдквиста, и вспомнила один эпизод – немногие могут похвастаться таким опытом.
Я видела Свена Линдквиста в тренажерном зале. Я даже видела его в действии. Дело было лет пять или шесть назад, в тренажерном зале на площади Марияторьет в Стокгольме. Я топталась на своем супернавороченном кардиотренажере, когда в зал вошел некий господин почтенного возраста. Круглые очки в тонкой оправе сидели, словно приклеенные, на середине лба. На господине были надеты серые шорты и поношенная футболка. На ногах – простые неброские кроссовки.
Наряд, возможно, не самый стильный, но господин вошел в зал с видом человека, имеющего полное право быть там. Черт возьми, да это же Свен Линдквист, подумала я. Раньше мы встречались пару раз, но по-настоящему знакомы не были. Я вспомнила, что он написал книгу «Жим лёжа» (1988). В тот же момент я поняла, что Линдквист теперь вроде бездомного пса. Ведь его старый тренажерный зал на Беллмансгатан закрылся. И вот он пришел сюда, разнюхивая новое место.
Я видела Свена, но Свен видел не меня. Он видел только мой biceps femoris на задней поверхности правого бедра, а также мой semitendinosus, не говоря уже о semimembranosus. Он смотрел, как работает подколенное сухожилие, как оно сокращается и расслабляется, снова и снова.
Свен мог убедиться воочию: я усердно работаю над собой, я не хочу быть пустым местом. «Только взгляни на своих собратьев! Вон на того типа, что ошивается на углу… О такой жизни ты мечтал? Таким ты хотел стать? Нет!
Так писал Аллан Хагберг в книге «Сила и ловкость» (1937). Книга оказала сильнейшее влияние на юного Свена, в чем сам автор «Жима лёжа» и признается. Это было задолго до того, как Свен Линдквист сам начал писать книги.
«Сила и ловкость» Хагберга – не просто учебное пособие для тренировок. Это также беспощадное описание самой природы «пустого места» и воодушевляющее повествование о том, как уберечь себя от летаргического существования: